Месть. Цена доверия (СИ)

Глава 17

Время, проведенное в квартире Лены, обрело свой собственный, странный ритм. Дни, на первый взгляд, были наполнены тишиной и спокойствием, но под этой обманчивой гладью шла непрерывная, изматывающая подпольная война. Я превратилась в штабного генерала, ведущего боевые действия из глубокого тыла. Моим полем боя стал зашифрованный ноутбук, моим оружием — информация, а моими фронтами — компания отца и мрачные коридоры Следственного комитета.

Первый фронт был корпоративным. Раз в два-три дня условленное такси привозило Лене «образцы для галереи» — плотные картонные папки, перевязанные бечевкой. Внутри, между репродукциями авангардистов, лежали не картины, а ксерокопии счетов, договоров и платежных поручений, которые тайно передавала Тамара Сергеевна. Я раскладывала эти бумаги на большом столе в гостиной, и творческий беспорядок Лены сменялся строгим порядком моей личной бухгалтерии ада.

С каждым новым пакетом документов картина становилась все более уродливой. Пользуясь моим «отсутствием» и «эмоциональным срывом», Стас действовал с наглостью хищника, уверенного, что охотник покинул лес. Он больше не утруждал себя сложными схемами. Деньги выводились почти в открытую — через контракты с фирмами-однодневками на «маркетинговые исследования» и «юридические консультации» на суммы, способные покрыть бюджет небольшого африканского государства. Подписывались заведомо невыгодные соглашения, отдавались за бесценок активы, которые отец собирал по крупицам.

Он торопился. Он, как раковая опухоль, пожирал компанию, высасывая из нее последние соки, чтобы расплатиться со своими таинственными и, очевидно, очень нетерпеливыми кредиторами. Я смотрела на эти документы, и во мне не было паники. Вместо нее внутри разрасталось холодное, ясное понимание: я должна действовать быстрее. Каждая новая подпись Стаса не только приближала компанию к краху, но и, возможно, его самого — к последнему, отчаянному шагу в отношении меня.

Раз в два дня я устраивала представление для одного зрителя. Я звонила Стасу, и эта пятиминутная беседа требовала от меня большего актерского мастерства, чем любая театральная роль.

— Привет, дорогой, — щебетала я в трубку, стараясь, чтобы мой голос звучал по-детски капризно и устало. — Как ты там без меня?

— Справляюсь, моя хорошая. Вся компания на мне, — отвечал он с тяжелым вздохом, в котором сквозило самолюбование. — Но ты не думай об этом. Как галерея? Как твое настроение?

— Все хорошо. Картины, художники, богема... Это так отвлекает. Но я все равно думаю о главном. Есть какие-то новости от твоего человека? По поводу Волкова?

И он начинал свой спектакль. С важным видом рассказывал мне о «продвижениях» в его фальшивом расследовании.

— Представляешь, наши люди выяснили, что у Волкова были огромные игорные долги как раз накануне аварии. Очень подозрительно, не находишь? Он был на грани банкротства, контракт отца был его последним шансом. Мотив железобетонный.

— Я знала! Я знала, что это он! — с восторгом вторила я ему, чувствуя, как по горлу поднимается волна омерзения. — Стас, спасибо тебе! Я бы без тебя не справилась! Мы обязательно его поймаем!

— Конечно, поймаем, милая, — снисходительно обещал он. — Просто доверься мне. Не забивай свою прелестную головку всякими глупостями. Отдыхай.

Я вешала трубку, и мне приходилось несколько минут сидеть неподвижно, чтобы унять дрожь отвращения. Он кормил меня ложью, которую я сама для него создала, и наслаждался своей ролью спасителя и защитника, пока его настоящие враги медленно затягивали петлю на его шее.

Второй фронт был невидимым и самым главным. Раз в два дня я встречалась с Алексеем. Мы никогда не обсуждали дела в кафе или ресторанах. Чаще всего он заезжал за мной на своей машине, и мы подолгу колесили по тихим, безлюдным улицам на окраине города. Его автомобиль превратился в нашу передвижную переговорную, герметичную капсулу, защищенную от всего мира.

Он передавал мне новости от своего друга из Следственного комитета. И новости были неутешительными.

— Все чисто, — говорил он, не отрывая взгляда от дороги. — Дело закрыто по всем правилам. Тормозной шланг был изношен — экспертиза это подтвердила. Следователь опросил свидетелей, провел все необходимые процедуры и вынес вердикт: несчастный случай. Никаких зацепок. Все документы в идеальном порядке. Слишком идеальном, как говорит мой друг.

— А что с теми людьми? Следователем, экспертом?

— Как под землю провалились, — в его голосе прозвучала сталь. — Следователь уволился и, по слухам, живет где-то в Сочи. Эксперт перевелся в другой регион, в глухую провинцию, и сменил фамилию после женитьбы. Найти их можно, но это требует времени. И нет никаких гарантий, что они заговорят.

С каждой такой встречей надежда, горевшая во мне тонкой свечкой, таяла, уступая место глухому, вязкому отчаянию. Я боролась с призраками. Я вела войну, основанную на догадках и интуиции, против железобетонных фактов официального заключения. А время шло. Стас продолжал грабить компанию, и я не знала, сколько еще у меня осталось времени, прежде чем он решит, что я достаточно «отдохнула».

В один из таких дней, после особенно безрадостного отчета Алексея, меня накрыло. Мы стояли на набережной, у самой воды. Холодный октябрьский ветер трепал волосы и пробирал до костей.

— А что, если мы ничего не найдем? — спросила я, и мой голос сорвался. — Что, если он все продумал? Если он выйдет сухим из воды, а я... я останусь ни с чем? С разрушенной компанией и знанием того, что убийца моих родителей смеется мне в лицо? Что тогда?

Я не плакала. Но все мое тело била мелкая, нервная дрожь, которую я не могла унять. Это был не страх. Это была безысходность. Ощущение, что я бьюсь головой о каменную стену, и стена даже не замечает моих ударов.

Алексей смотрел на меня долго, и в его глазах была такая глубокая, тяжелая печаль, что мне стало не по себе. Он заглушил мотор.

— Повернись ко мне, — тихо сказал он.

Я повиновалась. Он взял мои ледяные, дрожащие руки в свои теплые, сильные ладони.

— Я сейчас расскажу тебе одну историю, — начал он, глядя не на меня, а куда-то вдаль, на серую рябь воды. — Я никогда и никому ее не рассказывал. У меня была младшая сестра. Катя. На четыре года младше. Талантливая, светлая, доверчивая до глупости. Она прекрасно рисовала, писала стихи. Она верила, что все люди по своей природе хорошие.

Он замолчал, сглотнув ком в горле.

— А потом она встретила его. Такого же, как твой Стас. Обаятельного, умного, убедительного. Он говорил ей о великих проектах, о будущем, которое они построят вместе. Он окружил ее такой заботой, что она перестала видеть мир вокруг. Она разорвала отношения с друзьями, почти перестала общаться с нами, с семьей. Потому что он внушил ей, что только он ее понимает и любит по-настоящему.

Его пальцы непроизвольно сжали мои сильнее.

— Он не бил ее. Не кричал. Он действовал хитрее. Он убедил ее взять на свое имя несколько крупных кредитов для его «бизнеса». Убедил продать квартиру, доставшуюся от бабушки. Он выпотрошил ее. Финансово и морально. А когда брать с нее было уже нечего, он просто исчез. Испарился. Оставив ее с огромными долгами и полностью разрушенной психикой.

Я слушала, затаив дыхание, и в его истории видела зеркальное отражение своей собственной.

— У нее был нервный срыв. Тяжелейший. Она провела полгода в клинике. Когда вышла, это был уже другой человек. С пустыми глазами. Она больше никогда не брала в руки кисть. Никогда не написала ни строчки. Он не убил ее физически. Он убил в ней душу. А по закону он был чист. Все документы были оформлены как добровольные сделки. Никакого мошенничества.

Он, наконец, повернулся и посмотрел мне в глаза. В них стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Я смотрю на тебя, Анна, и я вижу ее. Я слышу его интонации в голосе твоего мужа. Я вижу ту же паутину лжи, то же обаяние хищника. Я не смог помочь ей тогда. Я был слишком молод, слишком занят своей карьерой, слишком далеко. Я не понял всей глубины опасности, пока не стало слишком поздно. И я не допущу, чтобы это повторилось. Не снова.

Теперь я поняла. Его участие в моем деле было не просто помощью. Это было искупление. Попытка выиграть ту битву, которую он когда-то проиграл. Моя война была и его войной.

В этот момент между нами рухнула последняя стена. Он перестал быть для меня просто союзником или случайным любовником. Он стал единственным человеком в мире, который понимал не только факты моей истории, но и ее невыносимую, удушающую суть.

Я высвободила одну руку и коснулась его щеки.

— Спасибо, — прошептала я.

Он наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти или утешения. Это был поцелуй-клятва. Молчаливое обещание идти до конца. Вместе.

Когда мы отстранились друг от друга, дрожь прошла. На ее место пришла тихая, холодная решимость. Охота продолжалась. Но теперь я знала, что я не одна выслеживаю зверя в этом темном лесу. Нас было двое. И это меняло все.