Месть. Цена доверия (СИ)

Глава 23

Ручка коснулась бумаги, оставляя первую, уверенную линию размашистого росчерка. Стас упивался моментом. Он не просто подписывал договор — он ставил подпись под своей новой жизнью, под своим триумфом. Он сделал это. Обыграл всех: наивных швейцарцев, глупую жену, саму судьбу. Он перелистывал страницы, ставя свою торжествующую подпись на каждой из них, и с каждым росчерком его улыбка становилась всё шире.

— Готово, — выдохнул он, с удовлетворением закрывая папку. С лёгким, полным превосходства движением он пододвинул её через полированный стол ко мне. — Теперь твоя очередь, моя королева. Последняя формальность — и мы свободны.

Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и приготовился наблюдать, как я, его послушная, ничего не понимающая жена, скреплю своей подписью его гениальную аферу.

Я посмотрела на него. Потом перевела взгляд на папку. На его свежую, ещё не высохшую подпись. И не взяла ручку. Вместо этого я медленно, с ледяным спокойствием, которое напугало бы его, если бы он был способен сейчас что-то замечать, кроме блеска своего величия, улыбнулась.

— Знаешь, Стас, — мой голос прозвучал в мертвой тишине переговорной. Ровно. Бесцветно. Как голос диктора, зачитывающего некролог. — Ты всегда говорил, что я ничего не понимаю в бизнесе. Что я слишком эмоциональна и наивна для этого жестокого мира. Возможно, ты был прав. Но одному ты меня все-таки научил.

Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как недоумение на его лице медленно, очень медленно начинает сменяться тревогой. Он все еще не понимал, но его звериное чутье уже било тревогу.

— Ты научил меня главному правилу, — продолжила я тем же ровным голосом. — Всегда. Внимательно. Читать. То, что подписываешь. Особенно мелкий шрифт.

Улыбка, все еще игравшая на его губах, застыла. А потом медленно, как тающий воск, начала сползать с его лица.

Я с наслаждением, наблюдала за этой переменой. Это было начало конца. Конец его мира.

Я взяла его папку. Ту самую, из дорогой кожи, пахнущую деньгами и успехом. И легким, почти небрежным движением отодвинула ее в сторону. Она больше не имела значения. Это был реквизит из отыгранного спектакля.

А на ее место, в центр стола, прямо перед ним, я положила свою. Простую картонную папку из «Комуса» за тридцать рублей. В ней не было золотого тиснения и шелковых лент. В ней была правда.

Он смотрел на эту папку, как на ядовитую змею. Он не хотел ее открывать. Он уже все понял. Не умом, но нутром. Тем самым нутром, которое сейчас скрутило в ледяной узел.

— Что это? — прохрипел он. Его голос потерял свой бархатный, уверенный тембр.

— Прочти, — тихо сказала я. — Ты же любишь читать документы. Особенно те, где речь идет о больших деньгах.

Его руки дрожали, когда он потянулся к папке. Он открыл ее.

Первым лежал отчет независимого аудита от «Финансовой Экспертизы». Не тот, который он купил. Настоящий. С десятками страниц, испещренных цифрами, схемами, названиями фирм-однодневок. С неопровержимыми доказательствами хищений на миллионы долларов. Я видела, как его взгляд бегает по строчкам, как лицо становится сначала белым, как бумага, а потом приобретает сероватый, землистый оттенок. Дыхание его стало прерывистым.

Под отчетом лежали фотографии. Глянцевые, цветные. Ольга, смеющаяся в парке. Маленький Арсений в смешной голубой шапочке у него на руках. Их квартира. Их машина. Их счастливая, тайная жизнь, задокументированная бесстрастным объективом детектива. Это был удар по его личному миру, по его мужскому эго. Он гулко сглотнул.

Но это были еще цветы. Ягодка лежала на самом дне.

Последний лист. Одна-единственная фотография. Распечатанный на фотобумаге кадр из видеозаписи. Четкое, до мельчайших деталей, изображение испуганного, заплаканного лица автомеханика. А под ним — всего одна строчка. Прямая цитата из его признания: «Станислав Игоревич Вольский заплатил мне сто тысяч долларов, чтобы я испортил тормозной шланг на машине его тестя…»

Он уставился на эту фотографию. И в этот момент его мир рухнул окончательно. Маска спала. Передо мной сидел не гений финансовых схем, не хозяин жизни. Передо мной сидел загнанный, смертельно напуганный зверь. Убийца, пойманный с поличным.

— Что… что это за цирк, Анна? — прошептал он, и его губы едва шевелились. Он попытался изобразить гнев, возмущение, но получилась лишь жалкая пародия. — Ты сошла с ума? Где ты взяла эту… эту фальшивку?

Он попытался встать. Сбежать. Но ноги не держали его. Он снова тяжело рухнул в кресло.

— Сиди, Стас, — сказала я все тем же ледяным голосом, в котором не было ни капли жалости. — Спектакль еще не окончен. Ты забыл про финал.

В этот самый момент тяжелая дубовая дверь переговорной комнаты беззвучно открылась.

Я даже не обернулась. Я знала, кто там. Я ждала их.

Стас поднял голову, и в его глазах отразился первобытный, животный ужас. В комнату вошли двое. В строгой полицейской форме. Их тяжелые, уверенные шаги по мягкому ковру прозвучали для меня самой прекрасной музыкой. Музыкой моего возмездия.

За ними, остановившись в дверях, стоял Алексей. Его лицо было суровым и печальным. Он не смотрел на Стаса. Он смотрел на меня. И в его взгляде была вся та боль и все то понимание, которое связывало нас крепче любых клятв.

Старший из офицеров с усталым, волевым лицом, подошел к столу. Он не обратил никакого внимания ни на разбросанные документы, ни на дорогих «швейцарских банкиров», которые сидели с непроницаемыми лицами. Он смотрел только на Стаса.

— Станислав Игоревич Вольский? — его голос был спокоен и официален, как протокол.

Стас молчал. Он просто смотрел на него широко раскрытыми, безумными глазами.

— Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных частью четвертой статьи сто пятьдесят девять и пунктами «а», «ж» части второй статьи сто пять Уголовного кодекса Российской Федерации, — монотонно произнес полковник. — Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц. И организация убийства двух и более лиц, совершенного группой лиц по предварительному сговору.

Второй офицер обошел стол и встал за спиной Стаса.

И тогда раздался звук. Резкий, сухой, металлический щелчок, который поставил точку в моей прошлой жизни. Звук защелкивающихся наручников.

Стас не сопротивлялся. Он обмяк. Словно из него вынули позвоночник. Вся его самоуверенность, все его высокомерие, вся его жизненная сила исчезли в один миг. Осталась лишь пустая, трясущаяся оболочка.

Когда его уводили, он обернулся и посмотрел на меня. В его глазах больше не было ничего. Ни ненависти, ни страха. Только пустота. И в этой пустоте — немое, запоздалое понимание.

Он наконец-то понял.

Дверь за ними закрылась. В комнате повисла оглушительная тишина. Я сидела во главе стола, прямая, как струна, и смотрела на город за окном. Солнце все так же безжалостно сияло. Город все так же жил своей жизнью. Ничего не изменилось.

Кроме одного.

Я, наконец, смогла вздохнуть. Глубоко. Полной грудью. Впервые за много-много месяцев. И воздух был чистым.