( Не ) Новый сосед на мою голову

Глава 31. Людмила

Я порхаю по кухне. Нет, правда, порхаю. Ноги сами несут, руки все делают сами, и внутри дурацкое, пузырящееся как шампанское, чувство. Даже пятки будто отрываются от линолеума. Готовлю завтрак: детям - яичницу с сосисками, Жене отдельно, овсянку и паровые сырники, как положено по его больничному рациону. Раскладываю по тарелкам, а в голове играет какая-то бессловесная, радостная мелодия.

Дети сползаются на кухню, зевая во весь рот. Лиза причесывается на ходу, Костик, похожий на сонного птенца, тычется носом в стакан с чаем.

- Доброе утро, - пою я, разливая сок.

- Утро как утро, - бурчит Костик.

- Как спалось? - спрашивает Лиза, и в ее голосе сквозит невинная, но совершенно прозрачная ухмылочка.

Я чувствую, как жар поднимается от шеи к щекам. Ах ты, мелкая хитрюга! Отворачиваюсь к плите, делая вид, что проверяю, не пригорело ли. В голове сам собой всплывает вчерашний вечер, как я зашла за ней «после», наверняка растрепанная. Как она, хихикая, укуталась в халат, и я проводила ее домой. Ничего предосудительного не было, но эта детская осведомленность, это «знание» во взгляде смущает до дрожи в коленках.

- Доедайте быстрее, а то опоздаете, - говорю я, стараясь, чтобы голос звучал строго, но получается, мягко говоря, не очень.

- Угу, - бормочет Костик, уже дожевывая вторую сосиску.

- А я сейчас Жене завтрак отнесу, - зачем-то сообщаю я, словно отчитываюсь.

- Угу, - снова бормочет Костик, и они с Лизой переглядываются и обмениваются многозначительными улыбками.

Я хватаю поднос и выхожу из кухни. За спиной слышу сдавленное хихиканье. Краснею ещё сильнее и почти вбегаю в соседнюю квартиру.

Женя уже не спит, сидит на краю дивана, упершись руками в матрас, и с сосредоточенным, нахмуренным лицом пытается совершить маневр: перебраться в коляску, стоящую в полуметре. Вид у него сосредоточенный и решительный.

- Подожди, я помогу! - ставлю поднос на стол и делаю шаг вперед.

- Нет, - рычит Чибис, не глядя на меня. - Я сам.

Я понимаю. Это важно. Отступаю к стене, скрестив руки на груди, и терпеливо наблюдаю. Он кряхтит, осторожно переносит вес, его лицо искажает гримаса усилия, но не боли. Наконец, с почти балетной, если не считать сопения, плавностью, оказывается в коляске. Выдыхает, откидывается на спинку и только теперь смотрит на меня. Победа.

- Доброе утро, герой, - подхожу и целую в щеку.

- Я бы поспорил на счет «доброго», - ворчит он, но его рука уже тянется обнять меня за талию.

- Что случилось? - присаживаюсь на край дивана, чтобы быть с ним на одном уровне.

- Вот если бы я проснулся рядом с тобой… - в его глазах появляется та самая, знакомая озорная искра.

- То дети умерли бы с голоду и проспали школу, - безжалостно прерываю я, гладя его по взъерошенным волосам.

Чибис лишь глубоко вздыхает.

- И ты, кстати, тоже, - добавляю я, целуя его уже в другую щеку. - Умывайся, я накрою на стол.

Послушно катится к двери ванной, но на пороге разворачивается, и лицо его становится озабоченным.

- А дети-то где?

- У меня на кухне. Доедают завтрак.

- Не по-человечески как-то.… - хмурится он. - Мы тут одни, они там одни. Раздельный завтрак. Непорядок.

И, бросив на меня полный несправедливости взгляд, скрывается в ванной. Я только качаю головой. Ну что за человек! Только вчера выписался, ещё сам не оклемался, а уже готов достать шашку из ножен.

Накрываю на стол. Женя возвращается свежий и бодрый. Подъезжает к столу и с аппетитом втягивает носом аромат сырников.

- Про кашу не забудь, - придвигаю другую тарелку.

В коридоре появляется Лиза с рюкзаком и заходит к нам.

- Все, мы пошли! Пап, доброе утро!

- Доброе, - бурчит он.

- Ты чего такой хмурый? - Лиза улыбается во весь рот.

- Нормальный я.

- Ладно, мы с Костей ушли, - отмахивается девочка.

Хорошего дня! - кричу я им вдогонку и поворачиваюсь к Жене. - Мне тоже пора. Посуду можешь оставить в раковине, я вечером, когда вернусь…

- Вот ещё! - фыркает он, уплетая сырники. - Сам справлюсь. Я не инвалид, я… временно ограниченный и мобильный.

Я не могу сдержать улыбку.

- Ладно, ладно, герой. Я побежала, а то Сморчков меня сожрет с утра пораньше.

- Тогда я вызову такси.

- Не стоит, я на автобусе…

- Это не обсуждается! - перебивает он и откладывает вилку, его лицо становится серьёзным.

- А может, уволишься?

Вопрос застает врасплох.

- И что я делать-то буду?

- Ну не знаю.… - он пожимает плечами, делая вид, что размышляет. - Что все домохозяйки делают? Готовят, встречают мужа с работы…

- Толстеют, - парирую я, собирая тарелки. - И от них потом мужья уходят к молодым и стройным секретаршам.

Он хватает мою руку, не давая уйти.

- Это не про тебя. Ты прекрасна. В своем весе. И не вздумай худеть. Мне нравится, как есть.

- Ты не чибис, ты кот, - говорю я, чувствуя, как снова краснею. Целую его в макушку, в эти непослушные вихры. - Ласковый и мурлыкающий. А мне правда пора. До вечера.

- До вечера, Крош.

Я выхожу на лестничную площадку, прикрываю дверь. Стою секунду, прислонившись лбом к прохладному дереву. Внутри все ещё бурлит то утреннее «шампанское». И даже мысль о Сморчкове не может его перебить. Потому что там, за дверью, остался мой «временно ограниченный и мобильный» герой. Которому я нравлюсь такая, какая есть. И в это хочется верить.

Быстро собираюсь и выхожу из подъезда, все ещё чувствуя на губах улыбку. Внутри играет дурацкая, счастливая мелодия, утро кажется самым прекрасным на свете. Поднимаю лицо к серому небу, и оно становится светлее.

Делаю шаг вперед и едва не врезаюсь в высокую, тонкую фигуру Яны. Принесла же нелегкая.

Мы замираем в сантиметрах друг от друга. Она выглядит так, будто сошла с глянцевого разворота: бежевый кашемировый плащ, идеальные каблуки, в руках маленький лакированный пакет с логотипом кондитерской, где пирожные стоят как крыло от боинга. Она отскакивает назад.

- Осторожнее, - говорит ледяным тоном, поправляя идеальную прядь волос.

- Смотри куда идешь.

Яна смотрит изучающе, а в ее глазах плохо скрываемое торжество.

- Я к дочери, - демонстративно поднимает пакет. - Просто мимо шла. Зашла.

- Только она в школе, - замечаю между делом. Мне в сущность все равно, но всё же.

- Уже ушла? - Яна притворно удивляется. - Жаль… Ты не подумай, что я из-за него, - делает легкое движение подбородком в сторону подъезда. Голос звучит сладко и ядовито. - Он меня больше не интересует. Честно. Сломанный товар не для моей коллекции. У меня вкус тоньше.

Ядовитые слова должны обжечь, но я ловлю себя на странном ощущении, что не чувствую ничего, кроме легкой брезгливости, будто наступила в дерьмо. Смотрю на прекрасное, безжизненное лицо Яны и не могу сдержать легкую, почти жалостливую улыбку.

- Нашим легче, - равнодушно пожимаю плечами.

Яна морщит идеальный нос. Взгляд скользит по мне снова, и теперь в нем появляется то, что она, наверное, считает состраданием, только фальшивым и липким.

- А тебе, Людочка, я, честно, сочувствую, - растягивает слова. - Надо же… До какой степени отчаяния надо дойти, чтобы вот так… согласиться жить с инвалидом. Зачем эти мучения? От безысходности? В любом случае крепись. Тяжелая у тебя доля.

Я на нее смотрю как на умалишенную, не чувствую ни злости, ни обиды. Из глубины поднимается что-то теплое и огромное, что вызывает смех. Совершенно искренний.

- Боже, Яна, - говорю я, вытирая уголок глаза. - Какая же ты смешная. «Тяжелая доля»… У нас все прекрасно. Просто замечательно.

В ее глазах гаснет презрение и зажигается недоумение, а затем злость. Она ждала слез, оправданий, да мало ли чего. Мне совершенно все равно.

Не даю ей опомниться, разворачиваюсь и иду к тротуару. Туда, где уже ждет, припарковавшись, желтое такси. Водитель, заметив меня, выходит и открывает дверь. Я сажусь на теплое сиденье, бросаю последний взгляд в окно. Яна все ещё стоит там, у подъезда, застывшая, с глупым пакетом в руке, похожая на дорогую, но совершенно бессмысленную статуэтку.

Машина плавно трогается. Я смотрю на мелькающие за окном дома, и внутри нет ни ревности, ни злости, только легкость и тихая ясность. Как же все просто, оказывается. Когда любишь. И когда тебя любят.