( Не ) Новый сосед на мою голову

Глава 36. Евгений

Толик, черт его дери! Стоит у подъезда, как тень в дурацком пальто, которое я узнаю даже со своего этажа. Руки в карманах, поза ожидающая. Он не смотрит на окна. Его взгляд направлен точно туда, откуда Люда обычно появляется, возвращаясь с работы.

Какого хрена этот упырь тут делает?

Мысль впивается в мозг острой гадкой, назойливой, раздражающей занозой. Бывший муж Кроши упрямо ждет ее. Он ждет мою, мать его, женщину!

А может она его позвала? Трясу головой. Чушь! Нет, она не стала бы. Или она сделала это, чтобы отшить окончательно? Но куда уж окончательнее-то, если они давно развелись? И почему мне не сказала? Почему я, как последний придурок, должен видеть это из окна и гадать?

Тело, ещё недавно такое послушное и сильное после прекрасной ночи и утренних упражнений, вдруг предательски напоминает о себе. Не болью, а той самой, знакомой до тошноты, слабостью. Ощущением, что земля уходит из-под ног, даже когда стоишь на твердом полу. Я отшатываюсь от окна, будто меня уличили в подглядывании.

Контроль. Где мой долбаный контроль?! Руки в кулаки сжимаются так, что по предплечьям расползается грубый рисунок вен. Этот ушастый мудак внизу, а я понятия не имею, что это значит.

Из комнаты доносится смех и грохот. Лиза с Костиком что-то там делят, кажется, последнюю пачку чипсов. Звук разбитой тарелки.

- Вы там вообще обалдели?! - рычу, появляясь в дверях спальни Костика. Голос звучит хлестко и зло. Гораздо злее, чем нужно. - Ничего нельзя нормально сделать? Убирайте все сейчас же!

Дети замирают, смотрят на меня круглыми глазами. Лиза хмурится, не понимая, чего я вызверился. Она к такому не привыкла. А Костик отводит взгляд, тоже не ожидая от меня подобного. Паршиво. Не хочется рушить доверие с парнем. Хренов Толик!

Я быстро жалею, что сорвался, но извиняться прямо сейчас не могу. Во рту вкус горечи и едкой, беспомощной злости. Она жжет изнутри все внутренности, как самая едкая кислота в мире.

- Пап, мы .… - растерянно начинает Лиза.

- Я сказал, уберите! - перебиваю ее и ухожу в гостиную, оставляя их в тишине.

Хожу из угла в угол. От окна к дивану, от дивана к окну. Дышу глубже, стараясь взять под контроль эмоции. Вероятно, моя реакция обоснована, если вспомнить, что бывшая жена спала с фитнес тренером у меня за спиной, и я даже успел побывать в первом ряду отменного порнофильма. Но Люда не такая, я знаю. Надо просто успокоиться. Как-то…

Телефон молчит, но я снова проверяю его на наличие пропущенных звонков и сообщений от женщины, которую люблю с самого детства. Часы показывают, что Люда сильно задерживается. Если быть точным, на два часа.

Да я хренов параноик! Давно?

Видимо, стал им только что. Или, когда получил травму и в башке ещё сидят мысли о неполноценности. Страх возвращения беспомощности. Меня предупреждали, что так будет. Не ожидал, что проявится через жгучую ревность.

Зову Костика. Он похож на щенка, прижавшего уши от страха.

Да ты просто огромный молодец, Чибис! Напугал ребёнка!

- Извини, что накричал, - всё же нахожу в себе силы сказать важные слова мальчишке. Крепко, но осторожно сжимаю его плечо ладонью. - Не бойся меня. Я никогда вас с мамой не обижу. Лучше себе голову об стену разобью.

- Лиза сказала, - Костя поднимает на меня взгляд.

- Верь ей. Она хорошо меня знает. День тяжелый, я не хотел срываться. Это неправильно. Простишь меня? - протягиваю ему руку.

- Да, - он уже гораздо увереннее ее пожимает.

- Кость, а папа давно к маме приходит? - задаю ему прямой вопрос.

Парень подходит к окну и смотрит вниз, на родного отца. Раздраженно вздыхает и поворачивается ко мне.

- Если честно…

- Только честно, - прошу его.

- Достал он уже! То в школу ко мне приезжает, то домой приходит, то, кажется, на работу к ней ездил.

- Даже так? И чего он хочет?

- Вроде вернуть ее, - пожимает плечами Костя. - Обещал мне мопед купить на четырнадцатилетние, если я ему помогу.

- А ты?

- Я ему сказал, что мне не нужен его мопед. У меня, - и замолкает, а я напрягаюсь. - Теперь отец есть, - шепчет Костя. - Это важнее дурацкого мопеда. И у него все равно денег на него нет. Он просто хочет обратно, а мама его не пускает.

- А раньше чего не сказал? Я бы с ним поговорил.

- Я сам должен. Я же мужчина. Ты меня так учил.

- Хорошо, - похлопываю его по спине и отпускаю.

И вроде легче становится, и Костика я даже понимаю, а вот то, что Люда ничего не сказала, все ещё злит. И вот, ключ проворачивается в замке. Мое сердце делает один тяжелый, гулкий удар. Кроша входит, занося с собой в квартиру запах холодной улицы.

Она выглядит уставшей. Не виноватой, не испуганной. Спокойной, как будто моя буря происходит в параллельной вселенной, до которой ей нет дела. Контроль лопается с тихим хлопком, раздавшимся в затылке.

- Где ты была? - хрипло, будто я глотаю битое стекло, вырывается у меня. - Ты опоздала на два часа. Телефон не берешь. Я тут, как дурак, звонил на работу, сказали, ты давно ушла. Что происходит, Люда? - уже почти кричу я, и боль от резкого движения стреляет в таз, но я ее не замечаю. - И почему ты мне не рассказала, что этот… твой бывший, к тебе пристает? Я от Кости все выпытал! Я что, последний мудак, чтобы от меня это скрывать?

Она поворачивается ко мне и просто смотрит. Не огрызается, не бросается что-то объяснять. Ее глаза такие глубокие, умные, спокойные и усталые. Но я вижу в них что-то ещё. Что-то, чего я не понимаю. Какая-то тайна, до которой меня не допускают. И тогда она делает самое невероятное. Подходит и садится на пуфик у моих ног. Опускается, обхватывает колени руками и задирает голову, чтобы смотреть на меня. Так, словно мы сейчас не ссоримся, а она показывает мне созвездие.

Во мне все переворачивается. Почему она так смотрит? Почему не орет в ответ? Почему улыбается? Да, в уголках ее губ дрожит эта чертова, сбивающая с толку улыбка!

- Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? - мой голос срывается на крик, потому что иначе я взорвусь. Злость, не найдя отпора, бьет внутрь, ослепляет. - Ты с ним была, да?!

И она… начинает смеяться. Тихо, срывающимся, нервным смехом. Глаза блестят.

- Дурак ты, Чибис…

Этого уже слишком! Но она вытаскивает из сумки какой-то сложенный листок. Отдает его мне.

- Я была не с ним, - говорит она тихо. - Я была у врача. Вот.

Смотрю на листок, потом на нее. Мозг, настроенный на сценарий предательства, зависает.

У врача? У какого врача? Она больна? Сердце сжимается невидимой ледяной рукой.

- Что с тобой? - спрашиваю, и уже без злости. И внимательно вчитываюсь в бумажку, которую она мне вручила. Глаза бегают по строчкам, ни за что цепляясь.

«ХГЧ: 2478. Референсные значения для небеременных: < 5».

Тишина.

В ушах появляется высокий, звенящий шум. Я читаю ещё раз. И ещё. Буквы пляшут. Цифра 2478 вбивается в сознание как гвоздь. Медленно поднимаю взгляд на нее. Не могу вымолвить ни слова, просто смотрю. Она смотрит в ответ, и теперь в ее взгляде нет тайны. Есть тихое ожидание. И бесконечная нежность.

- Чего? - выдавливаю я один-единственный хриплый звук.

- Вот чего, - Кроша касается пальцем той самой строки. - Наш. Точнее, пока ещё просто моя кровь, которая это подтверждает. - Кажется, она тоже немного растеряна, а я все ещё туплю.

Мир сужается до этого листка, до ее лица, до оглушительного гула в голове.

- Что сказал врач? Ты плохо себя чувствуешь? - тут же засыпаю ее вопросами.

- Это обычный гинеколог, Жень. Все в порядке. Надо было подтвердить мои подозрения. У тебя же дочь, ты проходил через это.

- Да, - растерянно киваю. - Дочь. Проходил. - Люда смеётся надо мной, и я тоже смеюсь. Черт! Какой я сегодня придурок! - Что тебе сказал врач?

И тут моя Кроша меняется в лице, делает паузу, а затем отвечает:

- Она начала сразу говорить про прерывание. Мол, возраст, стресс, не в браке…. - и с каждым ее словом во мне снова закипает злость, только теперь не на нее и не на идиота Толика, а на то, что моя женщина сейчас взволнована и возможно напугана, а ещё расстроена столь бесцеремонными словами врача, посмевшего за нас решать судьбу нашего ребёнка.

- Какое ещё нахрен прерывание? Как она смеет? - Притягиваю к себе Люду и крепко, но очень бережно прижимаю к себе. - Никакого прерывания не будет, слышишь? Все, - говорю ей решительно и абсолютно серьёзно, -с завтрашнего дня ты увольняешься. Никаких Сморчковых. Никаких стрессов. Ты отдыхаешь, ешь, спишь. Все, Крош, я сам. Я все сделаю. Поняла? У нас всё будет хорошо.

Заглядываю ей в глаза прежде, чем зацеловать самое любимое лицо в мире, а она плачет. Безмолвно, с улыбкой на губах, снова вгоняя меня в растерянность от такого контраста эмоций.

- Дурак, - ласково повторяет Люда. - Я не буду увольняться, Жень. Пока точно нет, но спасибо тебе за заботу. Ты лучший, - прижимается щекой к моему плечу. - самый лучший, слышишь? Чего бы ты там себе не придумал.

Мы обнимаемся, медленно поглаживая друг друга по спине. Ко мне возвращается способность мыслить. Отдельными, яркими вспышками вспоминаю роддом, крошечный комочек в конверте, страх дышать, когда мне впервые дали на руки Лизу. Ее кулачок, вцепившийся в мой палец. Такой сильный. Я думал, этого больше не повторится.

Опускаюсь перед Крошей на колени. Бережно, чтобы не задеть, кладу руки ей на бедра. Смотрю в ее глаза.

- Людк…. - голос срывается. - Правда?

Она кивает, не говоря ни слова, и проводит рукой по моей щеке. И я понимаю, что все: Толик, ревность, глупая злость на детей, страх потерять контроль, это пыль. Мыльная пена. Ее сдуло одним дыханием этой новости. Осталось только это. Дрожь в руках. Ком в горле. И дикое, неподдельное, всесокрушающее счастье.

- Вот черт, - хрипло смеюсь, и смех переходит в какой-то сдавленный рык. Я прижимаюсь лбом к ее животу, осторожно, будто там уже можно что-то почувствовать. - Вот же черт… Наш…

Мы не двигаемся, может, минуту, может, десять. Потом я поднимаю голову.

- Завтра, - говорю ей твердо. - Идем к нормальному врачу. Вместе. Сдаем все, что надо. И на УЗИ записываемся. Я хочу… я должен увидеть.

- Хорошо, - без споров и вопросов соглашается Кроша. - Вместе.

Я беру ее за руку и веду на кухню, усаживаю на стул.

- Сиди, - приказываю, чувствуя, как дрожит голос. - Буду чай делать. И поесть что-нибудь. Тебе надо есть.

Люда смотрит, как я копошусь у плиты, и улыбается, а я ловлю себя на мысли, которая вытесняет все остальное. Нас теперь будет больше на одного, а все остальное не имеет значения.