Последнее лето нашей любви

Глава 15. Федор

Чужая визитка жжет мне карман. Не знаю почему, но девушке я не говорю, пытаясь всеми способами скрыть правду. Может, это недоверие, может вероломство, но ничего со своей трусливой душонкой я поделать не могу. Единственное, что отвлекает от самобичевания это экстренный переезд в общежитие. Нинель права, не дело мне терпеть постоянные побои. Да, бывает я даю сдачи, но боюсь, что однажды не рассчитаю силу и пришибу отца. В тюрьму не хочу попасть.

— Расписывайся! — тыкает полненький пожилой комендант в бумажку, которая является заявлением на вселение. — Матрас сам себе принесешь. Он у кастелянши в подвале. Комплект постельного тоже дадут. Но так сам разбирайся и с уборкой, и с уютом. Я тебе не нянька и не мать, чтобы еще и об этом беспокоиться.

Матрас оказывается на удивление чистым, не продавленным — как будто новым. А вот кровать такая себе — односпальная, с железной сеткой пружинистой вместо перекладин. Такие были популярны в советское время. Но выбора у меня особого нет, поэтому кидаю на нее матрас. Нина приносит постельное из своего дома и сама застилает, приговаривая:

— Ну вот, куда симпатичнее теперь. Я еще тебе подготовила кое-что из моющих средств, консервы мамины прошлогодние, старые сковородки и кастрюли, иначе как ты без них будешь готовить кушать?

Она еще долго распинается о том, как лучше обустроиться в новом жилище. И в какой-то момент мне это надоедает. Хочется или пнуть собственную девушку, или еще каким способом заставить заткнуться. Вот уж не думал, что однажды испытаю подобные чувства к своей любимой. В итоге выбираю наиболее простой способ — толкаю Нину на голый матрас, стягивая с себя штаны. Она взвизгивает испуганно, но сразу же берет себя в руки, и в следующий момент уже откровенно стонет, извиваясь под моими руками, словно уж на сковородке.

— Вот так хорошо, глубже! — требовательно рычит, ногами своими заставляя прижаться к ней теснее. — Сильнее.

Слово Нинель — закон для меня. Кто я такой, чтобы отказывать ей в сек-се?! Тем более что мне и самому нравится втра-хивать её хрупкое изящное тело в матрас. Хорошо хоть, пре-зик успеваю натянуть, прежде чем войти в девушку, и кон-чаю уже в него, позаботившись о том, чтобы не стать молодым папашкой.

— Фух, неплохо. Отлично разгружает мозги, — довольно выстанывает Уварова, доставая из свое сумки пачку влажных салфеток. Ничуть не стесняясь, она вытирает ими промежность, радуясь, что не забыла.

Удивительным образом вместо того, чтобы взбодриться, я устаю ещё сильнее. Наверно усталость последних нескольких дней вылилась в то, что прямо сейчас мне не хочется ни разговаривать, ни есть, ни принимать душ, а банально упасть в кровать и проспать столько, сколько смогу. Глаза закрываются сами по себе, и ещё бы чуть-чуть и я уснул, однако, в чувство меня приводит резкий шлепок по щеке — Нинель наконец заметила, что сама с собой разговаривает, а не со своим парнем. Раздражаюсь так, что даже недавний оргазм не смягчает моё настроение. А девушка все болтает и болтает, будто это не её мысль была притащить меня сюда, а моя собственная.

— Ты мне что, жена что ли, чтобы вот так давить на мозги? Вроде как предложение не делал, в загсе не расписывались, так, может, отстанешь уже наконец? — Взрываюсь я, не в силах терпеть мозгоклюйство. — Тебе не пора домой? А то твоя мамочка посчитает, что её деточку обижают.

Вспомнив Жанну, передергиваюсь весь. Эта женщина меня возненавидела с первой встречи, заочно посчитав препятствием для её любимой дочурки.

— Какой же ты все-таки ублюдок. Зря я к тебе пришла, поверив, что мы помирились. Одолжение сделал, как же.

Ссоры у нас раньше были редки, а чтобы их остановить, достаточно было взять Нину за руку, теперь же, думается мне, нужно средство посильнее, чтобы с ней помириться. А то, что я решу мириться очевидно, ведь буквально через пару часов, когда успокоюсь, пойму, что на самом деле натворил.

Нинель уходит, натянув обратно одежду и напоследок хлопнув дверью о косяк, а вот я устало валюсь обратно на матрас, пропахший страстью молодых тел. Сам не замечаю, как засыпаю, разомлев на солнышке, зато просыпаюсь от стука в дверь неожиданно.

Тук. Тук-тук. Тук. С каждым разом все громче. Затем еще и голос прибавляется:

— Эй, сосед, открывай, — девчачий, едва ли не детский, писк. — Знакомиться будем.

Приходится собрать себя в кучку и встать, одеться — привести себя в нормальный вид.

— Быстрее! — поторапливает незнакомка по ту сторону двери.

Едва я открываю её, как опешиваю: ни девушки, ни ребенка нет. Есть щуплый парень лет двадцати, улыбчивый и чем-то располагающий к себе с первого взгляда.

— Меня Димкой зовут, — протягивает руку, и я её жму без всяких сомнений.

— На хоккеиста не очень похож, — с сомнением рассматриваю его, — так кто же ты?

— А я у старшего дивизиона работаю счетоводом. Веди бухгалтерию, социальные сети. Мой старший брат у них вратарь, — Дмитрий даже не пытается заискивать, говорит, как есть, без ужимок. И продолжает улыбаться.

— И ко всем ходишь знакомиться? — смеюсь, представляя эту картину типичной домохозяйки.

— У нас новенькие редко бывают. Ты за последние три года первый. Вот я и пришел на радостях увидеть свежее лицо.

Он еще долго вещает о том, как в общежитии живется, кто тут обитает, чьи жены добрые, а чьи сварливее диких псов. Рассказывает об общей душевой, постирочной, говорит, что лучше свой холодильник приобрести, иначе из общего таскать продукты некоторые соседи будут.

— И мышеловку купи в комнату. Я однажды проснулся от того, что по мне зверек хвостатый бежал, визжал, наверно, на всю общагу. Мне до сих пор припоминают тот случай, — смеется Димка, задумчиво обводя взглядом помещение, —

неуютно тут как-то, шторы на окна повесь хотя бы. Раз в месяц комендант обходит комнаты с проверкой, поэтому успей к тому моменту, дабы не позориться.

Оставшись один, понимаю, что отчасти паренек прав. Раз уж я позволил сюда себя засунуть, значит, пора обживаться. Но решаю, что это может подождать и до завтра. Сегодня же лучше отоспаться за все те дни мучений на сборах, набраться сил.

В купленных Ниной шлепках дохожу до душа, прихватив с собой гель для душа и драное полотенце, встаю в проржавевшую ванну. Вода льется на меня ледяная, как из зимнего озера на Крещение — как-то я принимал участие в этой мазо-хистской забаве.

— Фух, и впрямь неплохо!

Пусть и отдает ржавчиной, пусть я вижу черную плесень по углам, но на сердце легко, ведь больше мне не придется видеть мерзкое лицо отца.