Последнее лето нашей любви

Глава 17. Федор

Документы в монтажный техникум я все-таки отношу по настоянию Дмитрия. Тот, судя по всему, задался целью не дать мне пропасть в этой жизни, потому что сам просмотрел список нужных бумаг для абитуриентов, помог мне все отксерокопировать, сводил сделать фотографии для личного дела, чуть ли не под ручку отвел в приемную комиссию. Вначале я возмущался, затем злился, а после смирился. Если уж этому пареньку не все равно на то, что станет с его другом, то кто я такой, чтобы запрещать ему сюсюкаться и волноваться? Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не ве-шалось, поэтому милостиво ему разрешаю заботиться обо мне, сам же думаю лишь о том, как я буду совмещать учёбу и спорт.

Что для меня становится самым настоящим шоком, так это то, что, оказывается, на Нинель все-таки поступила в тот университет, в который хотела. А это значит, что в скором времени она уедет. Оставит меня, бросит, словно ненужного щенка, который гадит на ковёр, несмотря на то, что его учили гулять на улице. От одной мысли об этом мне становится дурно, плохо, очень больно. И ведь сам виноват в том, что допустил подобное. Нина же мне предлагала помощь с учёбой, говорила о том, что всему можно научиться, было бы желание, и теперь только я понимаю, как она была права. Девушка это делала не потому, что я оказался тупым, а чтобы быть со мной — как я этого не осознал? Это ведь так просто: надо было всего лишь слегка подучиться, чтобы подать документы хоть куда-нибудь в белокаменной Москве. Теперь это просто невозможно, по крайней мере потому, что пришло извещение о зачислении в местный техникум, да и сроки всех приемных комиссии уже вышли. Даже если бы я очень захотел, уже не смог бы подать документы. «Тупо, очень тупо!», — беснуюсь, когда получаю сообщение от Нины. Она, несмотря на нашу очередную ссору, всё-таки не отказывается от общения со мной, наоборот, даже, по-моему, больше пытается говорить. Интересно, почему? В чем ей выгода?

Или же я так думаю именно потому, что сам ищу выгоду всегда и во всем? Да, меркантильность во мне взращена долгими годами бедности, почти нищеты, доведена до предела и уже стала частью моей натуры. А как иначе жить человеку, который хочет выбраться из за предела бедности?

Хуже всего становится, когда о себе дает знать мой отец. Не знаю, как он выясняет, но припирается прямо к общежитию, устраивает пьяную истерику коменданту, который его не пропускает через турникеты. Меня вызывают прямо из душа, когда я после очередной тренировки намыливаюсь, пытаясь смыть с себя весь пот и грязь. И это неимоверно злит, ведь рассчитывал сразу же после этого лечь спать, а не выяснять отношения с родителем, гавкаясь, словно собаки в подворотне.

— Что, щенок, возомнил себя взрослым!? — Обдавая всё вокруг перегаром, пьяно рычит мужчина.

Выглядит он отвратительно. Может, когда-то и был если не красивым, но хотя бы симпатичным, то годы беспробудного потребления алкоголя привели к тому, что теперь отец выглядит, как бо-мж с привокзальной площади: длинные, засаленные волосы скатались в колтуны; лицо опухшее и красное, с расширенными сосудами. Глаза, раньше бывшие просто карего цвета, теперь и не различимы из-за того, что почти всегда прикрыты опухшими веками. От него непросто пахнет ужасно, но и вызывает отвращение вся эта корка грязи на коже и под ногтями. Одежда порванная, сто лет, наверно, нестиранная — теперь я и не понимаю, как жил с этим человеком в одном доме, делил с ним кухню и ванную комнату. Надо бы провериться на болячки, вдруг я чего подхватил.

Пока ничего не отвечаю, ожидаю, что ещё придёт в голову этому человеку. И жестокие слова не заставляют себя долго ждать:

— Я твой отец! Это из моего семени ты появился, надо было матери твоей по животу надавать, чтобы скинула вы-б-лядка.

Такого терпеть не могу. Воспоминаний о маме у меня очень мало, но все они наполнены нежностью и лаской, теплом, которого я долгое время после не знал. Поэтому, решив все-таки не отвечать, банально выпрыгиваю немного вперёд, перераспределяя центр тяжести, заношу руку для удара. Мощный хук обрушивается на мужчину справа, голова его дёргается. Не ожидая его реакции, бью ещё раз. Теперь отец сваливается на пол как тяжелый мешок с костями и мясом. Я отталкиваю его в сторону от испуганного коменданта, не забывая при этом извиниться перед мужчиной, который следит за всеми жильцами в общежитии, заботится о них больше, чем обо мне собственный родитель.

— Простите, больше вы его не увидите. Не стоит волноваться и вызывать полицию, — мужчина ведь может это сделать, поэтому я сразу прошу. Он кивает, и я возвращаюсь к своему делу. Вскоре отец сидит на крыльце, я в последний раз пинаю его ногой, — ещё раз сюда заявишься, попытаешься как-то связаться со мной или с семьей Нинель, и мало тебе не покажется. Будь благоразумен хотя бы раз в своей жизни, если не хочешь закончить её на нарах.

У меня и правда есть то, чем можно прижать его. Я знаю обо всех грязных делишках, которые проворачивает папаша, думая, что я слишком туп, чтобы понимать, что он творит. А делает он не очень хороший вещи, например, занимается распространением нар-ко-тиков, выходя периодически на закладки. И мне хватит одного звонка в полицию для того, чтобы сообщить об этом.

Возвращаюсь в комнату, чувствуя, что вот теперь окончательно порвал связь с человеков, которого по идее должен бы благодарить за свое появление на этот свет. Но теплых чувств не осталось вовсе, думаю, они вообще ушли в отрицательную величину.

Не смотря на то, как рьяно и уверенно я избавился от отца, в душе спокойствия нет. Её раздирает на клочья от боли и непонимания, почему все так складывается. Единственная мысль в моей голове: «Чем я заслужил?!». И очень хочется позвонить Нине, услышать её голос хотя бы на секунду.

В своей комнате я забиваюсь на кровати в угол, укрываюсь одеялом с головой, и все-таки предаюсь слабости. Телефон слепит своим неоновым светом глаза, когда набираю номер девушки. И на удивление она быстро снимает трубку — всего через два гудка.

— Что случилось? — спрашивает с ходу. Не услышав внятного ответа, но будто поняв мое состояние, уже ласковее произносит, — Федюш, что такое? Мне прийти?

Позорно всхлипываю.

— Я иду. Не смей никуда выходить в таком состоянии!