Последнее лето нашей любви

Глава 26. Федор

Нина права. Я просто жалок. По логике, когда неделя тра-ха-нья выходит, я должен бы подписать контракт и собирать вещички в дальнюю дорогу, но, нет, делаю совсем другое — продолжаю приходить к Таре в отель. А иногда приходит она в мое общежитие, ничуть не стесняясь того, что ее видят. Я думал, что эта фифа будет с отвращением смотреть на убогую обстановку в комнате, однако, этого не происходит. Кажется, агент вообще никуда не смотрит, кроме моего па-ха.

Почему это не прекращается, хотя уже должно бы? Вот тут я и прихожу к мысли, что у меня ни силы воли, ни внутреннего стержня нет. Но это еще не самое позорное… Хуже всего я себя чувствую, когда вижу мельком выходящую из комнаты Димы Нинель. Осознание, с кем он там каждый день веселится, бьет под дых. Дожидаюсь, когда бывшая моя подружка окончательно скроется за углом, и направляюсь прямо к двери друга. Да, именно другом я его считаю. Точнее, считал, если учесть мое новое знание.

Настойчиво стучу. Дверь приоткрывается, показывая мне весьма довольное лицо Дмитрия. По которому тут же прилетает мой кулак, отправляя наглого обманщика на пол.

— Какого черта?! — встаю над ним горой, не позволяя подняться. Для острастки ставлю ногу на грудь, тем самым утверждая право на доминирование.

Он молчит.

— Что она делала у тебя? Нет, лучше скажи, когда это все началось?!

— Тебе и правда интересно? — парень сплевывает кровь, усмехаясь. Он совсем не раскаивается. — Или самолюбие заговорило? Что, по-твоему, не можешь с ней быть, значит, никто не может? Самому не смешно?

Пытается подняться, но я давлю ему на грудину. Сколь не было бы сильно его праведное возмущение, физически именно я превосхожу хоккейного финансиста.

— Отвечай! Когда это началось?

— В таком случае и ты ответь, с каких пор Смит с тобой чуть ли не живет? — теперь Дима смеется уже не сдерживаясь. — Как ты смеешь ответа требовать, когда у самого рыльце в пушку? Знаешь, я о тебе был совсем другого мнения.

— Какого же?

— Что ты не считаешь себя пупом земли.

И тут осознание накрывает меня. Нинель часто ведь говорила, что эгоизм во мне — худшее качества. Но она с ним мирилась, поэтому я считал нормальным жить, думая, что все вокруг мне должны. Теперь же истина открывается мне с новой стороны. Нина не мирилась, она просто терпела. Та, кто меня любила, банально прощала этот грех, я же лишь пользовался ее добротой. В таком случае совсем не удивительно, что мы расстались.

Приходит время понимания. И потому я отхожу от Дмитрия, не имея более права с ним так обращаться, словно с нашкодившим щенком.

— Прости, я был неправ, — Нинель учила меня, что главное это признавать свои ошибки. Пора это сделать. — Ты же ее не на-си-ловал. Вы по обоюдному желанию сошлись.

Димка поднимается со своего места, потирая ушибленную скулу. Ему явно больно, но он, как настоящий мужчина, не хнычет, скорее воспринимает произошедшее, как очередное испытание, выпавшее ему в жизни. Присаживается там же, на полу, сложив ноги по-турецки.

— Ну а теперь ты готов поговорить, как взрослый человек, со мной? Или же детские придирки еще не закончились? — задает мне вопрос, внимательно смотря.

Тут не нужно долго размышлять.

— Готов. Вот только не знаю, о чем именно. Все слишком сложно. И таковой ситуацию сделал я сам.

— Решить легко на самом-то деле. Для начала: ты любишь Нинель?

— Больше жизни.

— Будешь пытаться помириться?

— Она не простит.

Мой мир стремительно рушится. Уже нет той радости от подписания контракта, что была. Дима же хмыкает, явно не согласный с моим суждением.

— Нина хоть и спит со мной, но в ее мыслях лишь ты. Сколько бы мы с ней не были вместе, разум Уваровой каждый раз где-то далеко, явно не со мной. Поэтому, если ты очень захочешь, то сможешь ее легко вернуть. Было бы желание, Федь.

Не думаю, что это та ситуация, с которой будет так легко разобраться, особенно если учесть мои способности к логическому мышлению (точнее, его отсутствию).

— Совсем скоро она уедет. И как быть в таком случае? — по крайней мере на это мне хватает логики.

— Хватит уже ныть. Уедет, и что? Ты не имеешь права её тут держать, ведь Нина так долго стремилась к своей мечте. Но ты вполне можешь строить отношения на расстоянии, поддерживать по мере сил. Уж на это ты способен, — в голосе у Дмитрия звучит искреннее убеждение. Но я его не понимаю. Ведь если он сошелся с Уваровой, пусть даже на фоне се-к-са, то как может так легко ее отпустить? Будто девушка обыкновенная игрушка, а не человек. Он же тем временем продолжает меня уговаривать, — ты уже не ребенок, Победин, чтобы поступать, словно дитя малое. Борись хотя бы раз в жизни за то, что тебе дорого. Не за призрачную надежду прославиться и срубить бабла, а за ту, что тебя любит, кто дорожит тобой больше, чем с собой. Не знаю, за что Нинель тебя терпит, но, видимо, есть за что. Не мне с ее решением спорить.

Я ухожу, поняв, что если еще хоть секунду послушаю оду любви от этого человека, то вновь рассвирепею. Но в сердце уже поселяется семя сомнения. Слишком уж уверенно говорит Дима, так, что невозможно ему не поверить.

В комнате я заваливаюсь устало на постель, пахнущую тонко духами Тары, и беру в руки телефон. Захожу в галерею фотографий и открываю папку, в которой хранятся воспоминания о моих отношениях с Ниной. С каждого фото она мне улыбается, словно смотрит не на своего парня, а на солнце.

— Я тебя называю солнцем, потому что ты светишь так же ярко, твое сердце горит, — говорила она мне часто.

А после набрасывалась с поцелуями, даря ласку и страсть. Мы никогда не заканчивали этот разговор.

Вот фотографии с ее прошлого дня рождения. Тот день я продумал заранее, решив, как приятно будет Нинель мое внимание на праздник. Работал несколько месяцев, чтобы накопить денег на кафешку и скромный подарок. И не зря это сделал, ведь Уварова была счастлива, она светилась довольством. Теперь же о той улыбке мне остается только мечтать.

И тут мой взгляд падает на число, когда была сделана фотография. Сегодняшнее число. Я забыл. Забыл о том, что у Нинель день рождения. И даже словесно ее не поздравил, предпочтя в этот день тра-ха-ться с другой.