Притворюсь твоей сестрой

Глава 14

Усаживаюсь в мягкое кожаное кресло возле нашего столика. Кресло удобное, но я сижу на самом краю, стараясь держать спину прямо. Мой взгляд снова устремляется к окну. Из-за рваных серых туч наконец-то появляется солнце. Его лучи бросают длинные блики на тёмные воды Кейры. Наблюдаю, как свет играет на волнах, создавая причудливые узоры.

Климат в Горскейре непредсказуем, как настроение капризной девицы. Утром небо хмурое, к полудню вдруг выглядывает солнце, а к вечеру может начаться такой ливень, что всё смоет на своём пути. И так постоянно! Ливни здесь — частые гости, как и густой туман по утрам или резкий, холодный ветер с реки. Без зонта и тёплого плаща лучше не выходить на улицу — промокнешь за считаные секунды, если нет личного водителя и магмобиля.

Я приехала на пятнадцать минут раньше. Дедушка ещё не пришёл. Мама с утра сказала: «Не заставляй ждать главу рода. Лучше подожди сама — это знак уважения». Мне, честно говоря, всё равно. Сидеть в удобном кресле с видом на реку и Новый Горскейр — не самое тяжёлое занятие. Но внутри всё равно что-то тревожно покалывает.

Дедушка появляется ровно в десять. Он всегда пунктуален — считает это признаком хорошего тона.

Дверь из холла открывается, и глава рода лэ Артен входит в зал. Его сопровождает помощник Нолан — мужчина с таким невыразительным лицом, что ему может быть и двадцать восемь, и сорок. Сегодня на нём идеально сидящий серый костюм. За ними следует администратор. Посетители бросают взгляды в их сторону, но быстро отворачиваются.

Я невольно напрягаюсь, пальцы сжимают ручку кресла. Но Нолан не садится с нами. Он лишь уважительно кивает дедушке, едва заметно мне и направляется к столику неподалёку. Его задача — наблюдать и быть наготове, не мешая «частному» разговору, хотя слово «частный» здесь звучит иронично.

Дедушка подходит к столу. Он, как всегда, выглядит свежим и подтянутым. На лице почти нет морщин, причёска безупречна. На главе белоснежная рубашка с идеально отглаженными манжетами, тонкий жилет в едва заметную серо-голубую полоску и строгий пиджак цвета мокрого асфальта. На кармане пиджака — старомодные, но явно дорогие золотые карманные часы на витой цепочке. Символ традиций и власти.

— Доброе утро, Зои! — его уверенный голос заполняет пространство вокруг стола. Он произносит моё имя с привычной, немного отстранённой теплотой.

— Доброе утро, гранд мирс, — отвечаю, поднимаясь с кресла для приветствия. — Надеюсь, дорога до ресторана была приятной?

Он отмахивается от формальностей и осматривает накрытый стол.

— До сюда ехать полчаса, — говорит он, усаживаясь в кресло напротив. Его движения плавные и расчётливые. — Ты уже сделала заказ?

Я снова сажусь, стараясь делать это элегантно и бесшумно.

— Нет, — отвечаю я — Ждала вас.

— Тогда рекомендую омлет с овощами и рикотники со свежими ягодами. Здесь их готовят умопомрачительно.

Не могу сказать, что хочу омлет или рикотники, но из вежливости соглашаюсь. В дополнение заказываю черный кофе и свежевыжатый сок. И с неудовольствием замечаю, что дед заказ себе овсяную кашу с изюмом и печеными яблоками. Ту, которую хотела заказать себе я!

Пока мы ждём заказ, дед потягивает ледяную воду из хрустального бокала. Он начинает разговор — лёгкий, непринуждённый, будто мы старые знакомые. Жалуется на погоду в Горскейре: утреннее солнце уже сменилось низкими свинцовыми тучами за окном. Рассказывает, как хотел бы уехать на пару недель в солнечное Монарко, но не может.

— В нашей семье, — вздыхает он, отставляя бокал, — просто нет человека, на которого можно было бы переложить обязанности главы, хотя бы на время. Увы.

Его тон звучит почти с сожалением, но я знаю — это просто констатация факта, не жалоба.

Потом он переходит к предстоящему благотворительному вечеру. Говорит о важности события, о нуждающихся детях, о престиже семьи. Я киваю, поднося к губам стакан воды. Пальцы немного влажные от конденсата. К моему большому облегчению, дед не давит. Ни слова о балете, о моём «возвращении» на сцену — этого я боялась больше всего. Вместо этого он просто поворачивает голову ко мне, его взгляд скользит по моему сиреневому платью.

— Надеюсь, вы с матерью уже выбрали платье для вечера? — спрашивает он.

— Нет ещё. — Я качаю головой, стараясь, чтобы движение выглядело спокойным, не выдавало нервозность. — Не было времени.

Дед издаёт тихий смешок, выдающий недовольство.

— Ролана всегда была слишком… несобранной в таких вещах. Теряет фокус, — он отряхивает крошки с пальцев салфеткой. — Нолан! — его голос тихий, но чёткий, легко перекрывает шум зала.

Помощник мгновенно отрывается от своего магнота — тонкого планшета с матовым экраном, и подходит к нашему столу, застыв в почтительном полупоклоне.

— Гранд мирс?

— На завтра вызови Шарлотту, нашего семейного дизайнера. Зои… — Он кивает в мою сторону, не глядя на меня, — нужно особенное платье. Все должны видеть, что наследница вернулась. И вернулась с триумфом. На кону честь семьи. Зои будут обсуждать все.

Нолан кивает резко и по-деловому. Его пальцы уже бегают по экрану магнота, записывая поручение. Он не спрашивает деталей, не уточняет. Просто выполняет.

— Будет сделано, гранд мирс.

Мы отвлекаемся, потому что к столу подходят официанты. Они несут серебряные поносы с тарелками под блестящими крышками, под которыми спрятаны наши заказы. Аромат тёплого масла, свежей выпечки и кофе наполняет воздух вокруг стола. Мой желудок тихо урчит, но аппетит куда-то пропал.

Я наблюдаю, как официанты ловко расставляют тарелки, снимают крышки. И понимаю: весь этот разговор — про погоду, Монарко, благотворительность, даже про платье — это просто фон. Вежливое вступление. Серьёзные темы, ради которых дед устроил этот завтрак, он ещё даже не начал обсуждать. Настоящий разговор ждёт своего часа, как грозовая туча за окном. И тогда станет ясно, зачем я здесь на самом деле.

Именно поэтому кусок не лезет в горло, но я заставляю себя есть, чтобы не выдать волнение.

— Итак, Зои. Ты ведь помнишь, что с тобой произошло за эти пять лет? — спрашивает он, не отрываясь от завтрака.

Замираю с чашкой кофе, которую не донесла до рта, и взвешиваю. Пожалуй, немного откровенности не помешает.

— Не все, но значительно больше, чем говорю.

Дед откладывает серебряные столовые приборы в сторону. Его пальцы обхватывают основание хрустального бокала, но он не пьёт. Просто держит. В нашем уголке ресторана становится тихо, только приглушённые звуки зала долетают до нас.

— Как интересно, — произносит он наконец, растягивая слова. Взгляд холодных ясных глаз останавливается на мне. — Хочешь рассказать?

Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но внутри только пустота и решимость. Притворяться бесполезно.

— Не хочу, — отвечаю я тихо, но чётко, не отводя взгляда. Я не собираю врать в этом вопросе. — Но расскажу.

Дед медленно кивает, словно это именно тот ответ, которого он ждал. Его взгляд становится ещё более пристальным.

— Почему именно мне? — Он делает короткую паузу. — А не матери?

Я опускаю глаза на свою тарелку. Потом снова смотрю на него.

— А вы как думаете? — отвечаю я, стараясь сдержать вызов в голосе. — Маме будет спокойнее, если она не будет ничего знать.

Уголки его губ едва заметно дёргаются — не то улыбка, не то нет. Но глаза не смеются. Дед внимательно изучает меня, вглядывается в каждую черточку, запоминает каждую реакцию. Словно видит впервые. Словно пытается найти в моём лице кого-то знакомого и не находит.

— Ты сильно изменилась, Зои, — произносит он наконец, и в его голосе слышится что-то неуловимое — может, растерянность, а может, просто констатация факта. — Иногда мне кажется, я совсем тебя не знаю.

В ушах шумит, но я заставляю себя не моргать. Это моя правда. Правда, которую я несу за нас обеих. Себя и Зои.

— А вы и не знаете, — вырывается у меня, и голос звучит тише, но твёрже, чем я ожидала. — Никто из вас не знает…

Дед замирает. Его пальцы крепче сжимают бокал. Его взгляд пронзительный, он словно пытается заглянуть в душу, но я не боюсь.

Потому что нельзя пережить то, что пережили мы, и остаться прежними. Нельзя пройти через тот кошмар с каменными стенами, болью и страхом и не измениться до неузнаваемости. Это моё единственное надёжное прикрытие. Самая чистая правда во всей этой лжи.

И Зои… если бы она выжила… она бы тоже изменилась. И он бы тоже её не узнал.

Мой рассказ — это переплетение историй Зои и моих собственных, самых тяжёлых воспоминаний. Я стараюсь аккуратно соединять их, как нити в узоре, чтобы не порвать. Моя магия всегда была своенравной и непредсказуемой: вспыхивала в неподходящие моменты и исчезала, когда была нужнее всего. Поэтому, когда в наш приют приехали сотрудники из того самого медицинского учреждения для одарённых, меня забрали без долгих раздумий. Проще было избавиться от проблемного ребёнка.

Я всё ещё хочу верить, что это произошло не специально. Что воспитатели и руководство приюта действительно не знали об ужасах Оушш-Холла. Что они думали, будто отправляют меня в какое-то строгое, но лечебное место. Так думать легче.

Зои попала туда иначе. Её не отдали — её похитили. Схватили по дороге из школы. Именно эту версию я сейчас рассказываю деду. Мой голос звучит ровно, почти равнодушно, ведь я говорю о чужой жизни, выдавая ее за свою.

— Меня должен был встретить водитель, как обычно. — начинаю я, глядя мимо плеча деда на темнеющую за окном воду Кейры. — Но до машины я так и не дошла.

Дед сидит неподвижно, сложив пальцы домиком перед лицом. Он не перебивает.

— Почему? — его вопрос звучит тихо, но чётко.

Я делаю небольшую паузу, будто собираясь с мыслями и с памятью, которая на самом деле не совсем моя.

— Причин две. Первая, в тот день наш основной водитель отвозил маму. И за мной приехал другой.

— Мой. Его проверили не единожды, до его магмобиля ты не дошла. Он ни причем.

— Возможно, но раньше я с ним не ездила, и он припарковался не там, где обычно ждал меня Контор. Я пошла не в ту сторону.

— Но он тоже стоял у забора школы. Неужели это сыграло ключевую роль?

— Сложно сказать спустя годы. У меня на выходе сильно закружилась голова, — говорю я тихо. — Прямо у школьных ворот. Всё поплыло перед глазами. Меня кто-то поддержал под руку… кто-то знакомый, иначе он не смог бы оказаться на территории школы. — А очнулась я… — Я специально делаю паузу, будто мне тяжело говорить. — Я уже была в Оушш-Холле.

На лбу деда появляется лёгкая морщинка. Он медленно опускает руки на стол.

— Оушш-Холл, — повторяет он, медленно произнося каждое слово. Его голос не выдаёт эмоций, но атмосфера в комнате меняется, становится напряжённой.

— Это место, — говорю я чётко, старательно проговаривая каждое слово, — куда вам никогда не захочется попасть. Ни при каких обстоятельствах.

Дед погружается в задумчивое молчание. Лёгким движением пальца он подзывает официанта, который тут же появляется рядом с нашим столом. Через пару минут перед дедом стоит чашка горячего чёрного кофе. Его горьковатый аромат разливается в воздухе. Я киваю официанту и показываю, что хочу такой же.

— Я слышал про Оушш-Холл, — медленно произносит гранд мирс, покручивая чашку в руках. Его взгляд становится тяжёлым. — Это было громкое дело. Там проводили ужасные эксперименты над одарёнными детьми. В основном сиротами. — Он делает паузу, внимательно глядя на меня. — Ты говоришь, что была там?

Я пожимаю плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно и даже немного безразлично.

— Но клинику закрыли два года назад. Личности всех спасённых детей установили и задокументировали.

Он молчит и смотрит с ожиданием, пытаясь поймать на лжи.

— А меня не спасли, — тихо отвечаю я, позволяя голосу дрогнуть, и опускаю взгляд в тарелку, будто погружаясь в тяжёлые воспоминания.

— Что ты имеешь в виду? — Его голос становится жёстче.

— Мы жили втроём в одной комнате, — начинаю я тихо, всё ещё не глядя на него. — Кэт — приютская девочка с нестабильным даром. Селест — самая младшая, тоже из приюта. И я. У Селест был реальный шанс на спасение — её искал старший брат, но… — Я замолкаю, прикусывая губу, будто сдерживая эмоции. — Она погибла первой. Когда её брат пришёл в клинику за ответами, она уже была мертва. Я успела передать ему записку. Он, не буду называть его имя, стал действовать осторожнее. Позже устроился разнорабочим, и иногда мы встречались тайком. Он обещал помочь, но спасти всех сразу было невозможно… Тогда Кэт придумала план. Ужасный в своей жестокости.

— Почему ужасный? — глухо спрашивает дед.

— Вы знаете, в чём заключались эксперименты над детьми? Почему нас селили по несколько человек в одну комнату?

Дед молчит. Его лицо становится похожим на восковую маску — ни единой эмоции. Я продолжаю.

— Более сильная магия поглощала более слабую. Постепенно капля за каплей. Именно в этом заключалась суть эксперимента. Они делали этот процесс не только возможным, но и необратимым.

— То есть они превращали вас в подобие вампиров, — произносит он ровным голосом.

— Да. В нашей тройке я оказалась самой сильной. Я боролась, тренировала волю, старалась защитить соседок, но не могла полностью уберечь их… С каждым днём они слабели, а я становилась сильнее. Иногда меня специально отправляли в палаты к более сильным, чтобы они вытягивали мою магию почти до конца. Так наказывали за попытки контролировать процесс. После возвращения в нашу комнату мои соседки слабели ещё быстрее. Наш союз просуществовал дольше всех. Сначала погибла Селест, потом Кэт… Она умирала и понимала, что даже если чудом выберется на свободу, то не сможет восстановиться. Она сама предложила ускорить процесс.

— Что вы сделали? — хрипло спрашивает дед. Его костяшки белеют от того, как крепко он сжимает край стола.

— Я забрала её силу. Всю до последней капли.

— Твоя соседка умерла.

— Да. Смерть зафиксировали. Но тела забирали не врачи. У меня было десять минут, для того чтобы осуществить план. Брат Селест достал мощный обездвиживающий препарат, который скрывал все признаки жизни.

— Ты притворилась мёртвой.

— Да. Сыграла роль трупа Кэт, меня вынесли как тело, и я сбежала. Позже я рассказала всё, что знала, об ужасах Оушш-Холла.

— Но почему мы не узнали об этом? — В голосе деда звучит искреннее недоумение. — Почему никто не связался с нами? С семьёй?

— Потому что я назвалась именем Селестины. У неё был брат, который мог её защитить и спрятать. Который ей верил.

— Но за тобой стояла семья, которая могла тебя защитить, думаю, на порядок лучше! — Дед с трудом сдерживает бессильное раздражение.

— Правда? — Я холодно усмехаюсь и, наконец, поднимаю на него взгляд. В нём нет ни страха, ни уважения — только лёд. — Неужели вы ещё не поняли? Кто-то из нашей семьи отправил меня в Оушш-Холл. Я вернулась с одной целью — выяснить, кто это был.

В глазах деда появляется смятение. Я даю ему время осмыслить ситуацию. Я сказала ему правду. Почти всю. С одним небольшим изменением.

Это Зои пожертвовала жизнью ради моей свободы. И найти того, кто превратил жизнь богатой наследницы в ад, было её последним желанием. Именно оно, а не жажда справедливости, привела меня в эту семью.

Вижу, как под ровным загаром на скулах деда проступает серая бледность. Он отводит взгляд к окну, делает медленный глоток кофе, но рука чуть дрожит, и чашка звенит о блюдце громче, чем нужно. Он упорно пытается держаться бодрячком, выпрямляет спину, поправляет идеальный галстук, но не может скрыть, насколько сильно его зацепил мой рассказ. Воздух между нами сгустился, стал тяжелым и колючим.

— Ты думаешь, тебя похитил кто-то из семьи? — Его голос звучит приглушенно, будто через вату. В нем нет прежней уверенности, только натянутое спокойствие.

Не свожу с него глаз, наблюдаю за реакцией.

— Я не думаю. Я знаю, что меня похитил кто-то из семьи. — Мои слова падают четко и ровно, как камешки в глухой колодец. — И я до сих пор не уверена, что решение рассказать все вам было правильным.

Он медленно моргает, переваривая. Его пальцы сжимают салфетку на столе, сминают ее в тугой комок.

— Считаешь, с похищением могу быть связан я? — В его вопросе слышится не обида, а что-то другое. Осторожность.

Делаю вид, что разглядываю узор на своей чашке, потом поднимаю на него взгляд.

— Сомневаюсь. — Я пожимаю плечами, изображая легкое безразличие. — Поэтому и рассказала именно вам. Вам незачем было меня похищать и пытаться тихо избавиться. В ваших руках вся власть над этой семьёй, а я… просто одна из внуков.

Он замирает на секунду, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на… понимание? Он сам мысленно приходит к тому же выводу.

— А кому было зачем? — наконец интересуется гранд мирс. Его взгляд становится пристальным, цепким. В моем собеседнике просыпается Глава рода, столкнувшийся с угрозой своей семье.

— Пока не знаю, — признаюсь я твердо. — Но я приложу все усилия, чтобы узнать. Для меня теперь это дело принципа.

Наступает долгая пауза. Дед смотрит в свою чашку, будто в черном кофе ищет ответы. Потом его плечи чуть опускаются, с них будто спадает невидимое напряжение.

— Я помогу тебе, — говорит он спустя какое-то время. Голос тихий, но уже без дрожи. Решительный. — Чем смогу.

Я выдерживаю небольшую паузу, давая его словам повиснуть в воздухе.

— Заманчивое предложение. А можете для начала устроить прием в честь моего возвращения? Большой, громкий, на который придет вся семья.

— Это и так в планах, — признается дед, его пальцы медленно выравнивают смятую салфетку на столе. — Хочешь что-то особенное?

— Хочу правильно расставить акценты, — признаюсь я, обхватив чашку обеими руками, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Какое-то время мы обсуждаем детали. Я предлагаю несколько идей — ничего сложного, просто чтобы посмотреть на его реакцию. Он кивает, вносит свои деловые поправки, его взгляд постепенно теряет растерянность и снова становится острым, расчетливым. Мы договариваемся о дате, о приблизительном списке гостей. Это похоже на планирование военной операции, а не вечеринки.

Когда заканчиваем разговор, Нолан, словно тень следует за нами к выходу.

У самых дверей, прямо на брусчатке, стоит лакированный черный магмобиль. Он длинный, низкий и выглядит откровенно агрессивно, как хищник. Его темные стекла скрывают от случайных свидетелей салон и тех, кто в нем может находиться, а на капоте играют блики от декоративных ламп над входом в ресторан.

Дед останавливается, поправляя пальто. Его водитель уже держит открытой дверцу.

— Подвезти? — предлагает дед.

Я закидываю голову назад, изучая затянутое тучами небо и чувствуя, как холодный порыв ветра треплет непослушные пряди волос, выбившиеся из идеальной прически. — Нет, спасибо, — отказываюсь я, потому что хочу прогуляться.

Дед смотрит на меня с легким недоумением, но кивает.

— Как знаешь. Не простудись. До скорого, Зои.

Он садится в магмобиль, дверца бесшумно закрывается, и транспорт отъезжает почти беззвучно, растворяясь в потоке. Я остаюсь стоять одна под нависшим свинцовым небом, чувствуя, как первые тяжелые капли дождя касаются моего лица.