Притворюсь твоей сестрой

Глава 19

Оставшиеся до рассвета часы я провожу в странном оцепенении. Слезы давно высохли, оставив после себя лишь тяжесть под веками и соленое жжение на коже. Я не сплю, просто лежу и смотрю в потолок, пока за окном на смену ночной черноте не приходят сначала серые, а потом и розоватые тона. В ушах до сих пор его последние слова. Элай прав во всем. Мы просто встретились не в то время и не в том месте.

Когда в дверь тихо стучит горничная, я притворяюсь спящей, а потом, не открывая, говорю приглушенным голосом:

— Я нездорова. Не выйду к завтраку.

За дверью наступает тишина, а потом слышатся удаляющиеся шаги. Получилось довольно грубо, раз ко мне даже не заглянули и не попытались уговорить.

На миг пронзает чувство вины. Девушка, наверное, получит выговор за мою внезапную «болезнь». Но мысль о том, чтобы встретиться за столом с Элаем, видеть его отстраненное лицо и играть роль счастливой наследницы, невыносима. Если я не хочу откусить кому-нибудь из этой семейки лицо, лучше мне остаться в своей комнате.

Позже горничная приносит мне поднос с завтраком. Латте в высокой кружке и внушительный кусок шоколадного торта. Я устраиваюсь в кровати, обложившись подушками и коробкой с бумажными платочками, словно они могут защитить от внутренней боли. Я медленно пью сладкий кофе, заедая его влажным, насыщенным какао тортом. Комфортная еда. Жалкая попытка залить горе калориями. Торт пресной на вкус, будто все мои рецепторы онемели вместе с душой. Ем механически, пока не чувствую легкую тошноту.

Ближе к обеду в дверь снова стучат. На этот раз более настойчиво.

— Войдите, — хрипло разрешаю я, заранее зная, кто это.

Не ошибаюсь. На пороге стоит Ролана. Она выглядит бледной и озабоченной.

— Зои, дорогая, что у тебя случилось? Ты не вышла к завтраку, — мягко начинает она, подходя к кровати. Ее взгляд скользит по моему опухшему лицу, по подносу с остатками торта. — Дед хочет тебя видеть. Он ждал, что ты позавтракаешь со всеми.

— Я приведу себя в порядок и спущусь к нему в кабинет, — обещаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мать присаживается на край кровати. Ее пальцы беспокойно теребят складки платья, а на лице застыло озабоченное выражение.

— Что случилось, дочка? Ты сама не своя, — спрашивает она. — Ты можешь мне рассказать.

Я слышу в ее обращении неподдельную тревогу, но делиться своими переживаниями нет никакого желания.

— Ничего, мама. Просто устала. Все будет хорошо, — вру я без зазрения совести.

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В ее глазах читается не просто беспокойство, а что-то более глубокое. Она словно пытается компенсировать те пять лет, что Зои провела в аду.

— Хорошо. — Она кивает и покорно поднимается. — Но помни, я всегда рядом.

Когда дверь за мамой закрывается, я сбрасываю с себя одеяло. Пора возвращаться в роль. Долгий душ смывает следы слез и усталой безысходности. Я стою под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя и воспоминания о прошлой ночи, но они въелись слишком глубоко. Перед зеркалом тщательно замазываю тоналкой круги под глазами, накладываю румяна на бледные щеки. Маска надета. Осталось нацепить сияющую улыбку. А вот с ней тяжелее всего.

Смотрю на свое отражение. «Зои», — беззвучно шепчу отражению, но поверить в это все сложнее. Элай прав — мы совсем не похожи, и даже старания бьютимагов не смогли это изменить, потому что различия гораздо принципиальнее, чем внешность. Те, кто их не видит, просто никогда по-настоящему не знали ни ее, ни меня.

Сделав глубокий вдох, я выхожу из комнаты и направляюсь в кабинет к деду. Каждый шаг по холодному мрамору лестницы отдается эхом в ушах. Игра продолжается. Но что-то в ней безвозвратно сломалось. Раньше мне важно было как можно быстрее докопаться до истины и начать жить своей жизнью, а сейчас… сейчас я не могу отделаться от мысли, что в той жизни у меня не будет Элая.

Дверь в кабинет приоткрыта. Стучу легонько и вхожу без разрешения. Дед сидит за своим массивным столом, погруженный в бумаги. Перед ним стоит чашка с дымящимся кофе. Он не смотрит на меня, лишь делает легкий, почти невесомый магический жест пальцами. На столе тут же материализуется вторая чашка, из которой поднимается пар.

— Присаживайся, — говорит он, наконец поднимая на меня взгляд.

Я опускаюсь в кожаное кресло напротив. Беру чашку, просто чтобы чем-то занять руки. Горячий американо обжигает губы, но я почти не чувствую боли.

— Почему не спустилась к завтраку? — спрашивает он прямо. С дедом бессмысленно ходить вокруг да около.

Я отвожу взгляд к окну. Врать ему про болезнь бессмысленно. Лучше остановиться на полуправде.

— Отвратительное настроение. Решила, что если останусь в своей комнате, то ни с кем не поругаюсь. Если бы спустилась к завтраку, то не исключаю, что устроила бы безобразный скандал кому-нибудь из нашей не очень уважаемой родни.

Он издает нечто среднее между кряхтением и усмешкой.

— Понимаю. Но осталось немного, скоро все закончится. — Он откладывает самопишущее перо. — Сегодня приедут платья. Подбери себе что-нибудь подходящее для приема. Ты должна выглядеть безупречно.

Я просто киваю, делая глоток горького кофе. Мы оба знаем, что это не просто прием. Это поле битвы.

— Есть ли у тебя новые мысли? — переходит он к главному. Его взгляд становится острым, как бритва. — Ничего важного не вспомнила? Кто может стоять за твоим похищением.

— Идеи есть, — осторожно отвечаю я. — Но нет понимания зачем. Мотив… он ускользает от меня. И из-за этого рушится вся картина произошедшего.

Я молча встаю. И медленно прохожу вдоль стеллажей, заставленных древними артефактами и магическими фолиантами, останавливаюсь у стены, увешанной семейными фотографиями в тяжелых рамах.

— И? — подталкивает меня дед.

Я не оборачиваюсь, продолжаю:

— Помните, я рассказывала, что видела Марго и Джонника… У них был роман. И судя по реакции Джонника, когда он заметил меня, то не на шутку испугался.

Оборачиваюсь.

Дед замирает, его плечи напрягаются. Он сурово поджимает губы.

— Думаешь, они с Марго?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной.

— Не знаю. Им незачем. Их роман бы, конечно, не одобрили, но, думаю, что никто не удивился бы. Ни тому, ни другой… — Я делаю многозначительную паузу.

— Марго всегда была неразборчива в связях, — холодно соглашается дед, его взгляд становится отстраненным, будто он вспоминает что-то давно забытое. Он делает паузу, обдумывая. — Но она и Джонник… Сомнительно. Совсем не ее типаж. Она у нас предпочитает мужчин постарше. Это Джоннику все равно с кем… давно знал, что и его, и его отца нужно гнать из семьи. — Дед раздраженно машет рукой. — Но ты права, даже если эти двое и спали друг с другом, а ты это увидела… это точно не повод для преступления.

— Вот именно. Мотив — единственное, что не сходится в этой истории.

Дед бросает на меня пронзительный взгляд и подходит к стене с фотографиями, на которых я не могу сосредоточиться. Картинка плывет. Глаза бесцельно скользят по снимкам — поколения улыбающихся, строгих, безразличных лиц. Все они связаны кровью, тайнами и, как я подозреваю, предательством.

И вдруг мой взгляд застревает на одной из фотографий. Не очень старая, но уже слегка выцветшая. Групповой портрет. Ему меньше пяти лет, так как на семейном фото уже нет Зои. Всматриваюсь, мозг отказывается складывать картинку воедино. Потому что на фото я вижу ответ, который мне совершенно не нравится.

— Не может быть… — срывается с моих губ помимо воли.

Я отшатываюсь от стены. Сердце бешено стучит, дыхание сбивается. Я даже не смотрю на деда, не прощаюсь. Разворачиваюсь и почти выбегаю из кабинета, хлопнув дверью, бросив что-то про неотложные дела.

Несусь по коридору, не видя ничего перед собой. В ушах — лишь нарастающий гул. Потому что на фотографии я увидела то, что переворачивает все с ног на голову. Что ставит под сомнение абсолютно все, что я знала до этого момента. И мне нужно понять, что с этим делать. Пока мыслей ноль.

Несусь по коридору, не видя ничего перед собой. В ушах лишь нарастающий гул от того, что пазл сложился. Я не замечаю высокую фигуру, появляющуюся из-за поворота, и налетаю на нее грудью. Отскакиваю с тихим «ой» и поднимаю глаза. Элай. Бормочу, стараясь на него не смотреть: «Прости…» — и пытаюсь обойти его, чтобы продолжить свой путь. Вчера мы поставили точку. Наша ночь не предполагает продолжения.

Мое сердце, и без того бешено стучит в груди, а теперь оно готово выпрыгнуть наружу. От Элая пахнет тем же дорогим парфюмом, что вчера смешивался с запахом его кожи. Этот аромат моментально воскрешает в голове прошедшую ночь, и я снова, как и вчера, плыву.

Делаю шаг, потом другой, чувствуя, как спина горит под его взглядом. Усилием воли заставляю себя двигаться дальше. Но слышу за спиной его быстрые, решительные шаги. Он нагоняет меня за пару секунд. Его рука, сильная и неумолимая, хватает меня за локоть.

Не успеваю даже возмутиться, Элай уже втягивает меня в первое попавшееся помещение в коридоре.

Дверь с глухим стуком захлопывается. Мы оказываемся в тесной, темной кладовке. Пахнет пылью, старой бумагой и лаком для дерева. Единственный луч света пробивается из-под двери, выхватывая в полумраке красивое лицо парня и полки, заставленные какими-то коробками.

— Что ты творишь? — вырывается у меня. Я отступаю, натыкаясь спиной на стеллаж.

Но закончить не успеваю. Он не говорит ни слова. Его руки находят мои плечи, прижимают меня к полкам, и его губы впиваются в мои — жадные, жаркие, почти яростные. В этом поцелуе нет вчерашней нежности или исследующей страсти. В нем — гнев, отчаяние и какая-то животная потребность убедиться, что я здесь, что я реальна.

И я… я не сопротивляюсь. Тело отвечает парню с той же дикой страстью, с которой Элай целует меня. Руки сами поднимаются, впиваются в его волосы, притягивая ближе. Весь ужас, все смятение, вся боль находят выход в этом поцелуе. Это битва, и мы оба в ней ранены. Его язык грубо вторгается в мой рот, а я отвечаю тем же, кусаю его губу, чувствуя солоноватый вкус крови. Это больно. И это единственное, что кажется настоящим в этом кошмаре.

Он отрывается, чтобы перевести дух, его лоб прижат к моему. Дыхание сбивчивое, горячее.

— Что с тобой? — выдыхает он, его голос хриплый, почти сиплый. — Ты вылетела оттуда, как ошпаренная. Что он тебе сказал?

Я не могу говорить. Не могу выдать тайну, которую только что узнала. Мне нужно сначала во всем убедиться самой. Я просто мотаю головой, чувствуя, как по щекам текут слезы, смешиваясь со вкусом его поцелуя.

Он видит слезы, и его лицо искажается. Гнев сменяется чем-то другим, более сложным. Он снова целует меня, но теперь по-другому — медленнее, глубже, с оттенком той самой боли, что разрывает меня изнутри. Его руки скользят с моих плеч на спину, прижимают меня к себе так крепко, будто пытаются защитить от всего мира.

Пальцы впиваются в мою кожу сквозь тонкую ткань блузки, и я стону ему в губы, отвечая на это прикосновение. Все мысли путаются, оставляя только ощущения. Жар его тела, проникающий сквозь одежду. Твердость его мышц под моими ладонями. Трепетные и жадные прикосновения губ.

Одной рукой он отодвигает коробку на полке рядом, освобождая немного пространства. Его бедро вжимается между моих ног, и я непроизвольно выгибаюсь навстречу этому давлению. В кладовке становится душно, воздух густеет от нашего учащенного дыхания.

— Ты сумасшедший… — шепчу я, когда мои руки сами расстегивают пуговицы его рубашки, стремясь снова ощутить его кожу.

— Ничуть, — возражает он глухим голосом, и его губы опускаются на мою шею, оставляя горячие следы.

Его рука скользит под мою юбку, и я вздрагиваю от прикосновения обжигающих пальцев к коже бедра. Каждая клеточка моего тела кричит о том, что это неправильно, что мы в нескольких шагах от кабинета деда, что завтра может не быть, но его прикосновения стирают все «но». В этой тесноте, в этом полумраке, нет места ни для кого, кроме нас.

Я тяну его за волосы, заставляя поднять голову, и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость, страх и отчаянную надежду. Надежду на то, что этот миг может длиться вечно. Что мы можем остаться здесь, в этой пыльной кладовке, спрятавшись от всей той лжи, что ждет нас за дверью.

Он понимает меня без слов. Его движения становятся более настойчивыми, более властными. И я сдаюсь. Сдаюсь полностью, позволяя волне ощущений унести прочь все сомнения. Позволяю себе чувствовать только его — его руки на моем теле, его дыхание на своей коже, его сердцебиение в унисон с моим.

И в этот миг, в этой тесной комнате, наполненной запахом пыли и страсти, я понимаю, что мы оба потеряны. И что нет пути назад.

Он входит в меня резко и уверенно, одним властным движением, заполняя пустоту, что разрывала меня изнутри. Я вскрикиваю, но звук тонет в его губах, поглощенный жадным поцелуем. Боль смешивается с наслаждением, создавая опьяняющую, невыносимую смесь, от которой темнеет в глазах.

Мои ноги обвиваются вокруг его талии. Впиваюсь в его спину, притягивая ближе, словно пытаясь стереть саму память о существовании чего-либо, кроме этого мгновения. Его руки поддерживают меня за бедра, пальцы впиваются в кожу, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать мне о том, что это было реальностью, а не моей больной и очень жаркой фантазией.

Элай двигается во мне с отчаянной, почти яростной силой, и я отвечаю ему тем же, встречая каждый его толчок, впиваясь ногтями в его плечи. Воздух в кладовке раскален, им больно дышать. От наших соединенных тел исходит жар, способный растопить любой лед. Я не могу думать, не могу вспомнить свое имя, его имя, причину, по которой мы здесь. Есть только этот ритм, дикий и неистовый, стук наших сердец, слившийся в один безумный гимн, и нарастающая волна где-то в самой глубине, которая вот-вот сметет все на своем пути.

— Держись, — хрипит он мне в ухо, его голос — единственная нить, связывающая меня с реальностью.

И я держусь. Вцепляюсь в него, как утопающий, и позволяю волне накрыть меня с головой. Мое тело содрогается в немом крике. Меня сотрясают спазмы чистого, ослепляющего наслаждения. Я чувствую, как Элай срывается вслед за мной в бездну, его собственное тело напрягается в последнем, мощном толчке.

Наше тяжелое, прерывистое дыхание кажется неприлично громким в этой внезапной тишине.

Парень все еще прижимает меня к полкам, его вес — единственное, что не дает мне упасть.

Мы не двигаемся. Не говорим. Просто дышим, пытаясь прийти в себя. Пытаясь отсрочить тот момент, когда нам придется снова надеть маски и выйти за дверь. В этом тесном, темном пространстве мы — просто мужчина и женщина. Но за дверью нас ждут имена, роли и тайна, которая, кажется, стала еще страшнее.

Я первая прихожу в себя. Воздух в кладовке спертый, густой от нашего дыхания, и пахнет теперь не только пылью, но и нами — нашей страстью и отчаянием. Резко отталкиваю Элая от себя, поспешно сползаю со стеллажа. Начинаю лихорадочно поправлять одежду. Пальцы дрожат и не слушаются. Юбка задралась, блузка расстегнута, и я чувствую, как по коже бегут мурашки от прохлады и стыда. Я чувствую взгляд парня на себе — тяжелый, горящий, почти осязаемый.

— Ты яд, — срывается у него хрипло. Элай все так же стоит в расстегнутой рубашке, прислонившись к стене, будто без опоры не удержится. Грудь тяжело вздымается, и я со стыдом, смешанным с чем-то темным, замечаю темнеющий отпечаток своих зубов на его смуглой коже. — Отрава, которая сводит меня с ума. — Он делает шаг вперед, но я отступаю, натыкаясь на полку. — Рядом с тобой я просто перестаю соображать.

— Так не подходи! — огрызаюсь я, застегивая последнюю пуговицу с таким усилием, что вот-вот оторву ее. Я не смотрю на него, не могу, потому что знаю: если увижу его глаза сейчас, что-то во мне окончательно сломается. — И проблема решится сама собой. Навсегда.

Я резко распахиваю дверь кладовки, она с грохотом бьется о стену, и выбегаю в коридор. Пусто. Слава всем богам. Я несусь к своей комнате, не разбирая дороги, пару раз спотыкаясь на ровном месте, сердце выпрыгивает из груди, мешая дышать, мешая думать. Я хочу выкинуть парня из головы, стереть память о его прикосновениях, о его губах. Но Элай въелся в кожу и душу, в самое нутро. Теперь это часть меня, от которой не избавиться.