Притворюсь твоей сестрой

Глава 2

После душа, я сразу же падаю на кровать. Матрас подстраивается под изгибы тела, а подушки пахнут свежестью. Щелкаю пальцами, и светильники в форме лотосов приглушают свет до мягкого золотистого сияния, повинуясь магическому импульсу. За окном, затянутым бархатными шторами, поют цикады, а в приоткрытую форточку тянет ароматом жасмина.

Стук в дверь слышу где-то на краю сознания. Натягиваю одеяло до подбородка, притворяясь спящей. Дверь открывается, и по паркету осторожно цокают каблуки.

— Спишь? — Шёпот матери раздается над ухом.

Её пальцы осторожно отодвигают прядь волос с моего лба. Запах её духов смешивается с уличным ароматом жасмина. Рука замирает, едва коснувшись моей головы. Мама словно боится меня разбудить или опасается, что я растворюсь, как морок. Но этого не произойдет. Не знаю, к лучшему ли.

— Прости, — шепчет она так тихо, что едва получается расслышать. Пальцы замирают, а затем начинают гладить волосы, словно я ребенок.

Сон накрывает волной, унося в темноту, где нет ни лжи, ни предательства, ни тайн.

Утро начинается с шелеста штор. Иринт в свежем фартуке с вышитыми инициалами семьи, распахивает окно. Солнечный свет заливает комнату, подсвечивая пылинки в воздухе.

— Вставай, солнышко! — Её голос слишком звонкий для раннего утра. — Смотри, как сегодня ясно! Для Горскейра такая редкость.

Я тянусь, запутавшись в шелковом одеяле и пытаясь осознать, кто я, где я и как себя вести, а Иринт продолжает болтать.

— Через полтора часа в розовой гостиной завтрак. — Горничная поправляет свежие, только что принесенные розы в вазе на комоде. — Мирс Ролана приказала принести наряды на примерку позже. Временное решение, пока не подберут полноценный гардероб, но на семейном завтраке в халате ты же появиться не можешь, поэтому через полчаса приедут консультанты. Полноценная примерка будет позже, как ты освоишься и решите все формальности.

Под формальностями, как я понимаю, Иринт имеет в виду установление родства. Что же, к этому я была готова

Иринт уходит, а я отправляюсь умываться.

Когда выхожу из ванной, волосы всё ещё мокрые и оставляют влажные пятна на хлопковом белоснежном халате. Воздух в спальне пахнет свежемолотым кофе — аромат перебивает даже запах жасмина с улицы. На журнальном столике из матового стекла стоит серебряный поднос: чашка с густым чёрным кофе, две печеньки в форме полумесяцев, посыпанные корицей. Подхватываю поднос и пристраиваюсь на широком подоконнике, обитом мягким бархатным сиденьем. Холодок от мраморного края пробирает сквозь тонкую ткань халата.

Мои окна выходят во внутренний двор. Прямо подо мной достаточно большой бассейн. И даже в этот ранний час он не пустует.

Вода вспыхивает бликами, отражая солнце, которое только поднимается над кирпичными стенами особняка. Парень в чёрных плавках рассекает воду мощными гребками, поднимая фонтан брызг. На секунду замираю, приняв его за Элая — такие же широкие плечи, резкие движения. Но когда он выныривает, чтобы перевести дух, свет выхватывает медно-рыжие пряди.

Не он.

Парень сбрасывает воду с лица ладонью, и я успеваю разглядеть черные брови на смуглом лице. Не знаю его, или не узнаю. Это странно, все обитатели дома и друзья семьи мне знакомы.

Грохот! Сверху с вышки для прыжков, в воду врезается вторая фигура. Всплеск накрывает рыжего волной, и он с недовольным жестом отплывает к бортику. Новый пловец выныривает, откидывая мокрые каштановые волосы. А вот теперь, точно, Элай.

Он плывёт брассом, будто хочет проломить дно бассейна. Мускулы на спине напрягаются с каждым гребком, словно он гонится за кем-то невидимым. Рыжий что-то кричит ему, но Элай лишь резко разворачивается и начинает новый заплыв. Его взгляд на секунду скользит вверх, к моему окну. Я отскакиваю вглубь комнаты, прижимаясь спиной к стене. Видел или нет? И если видел? Почему меня это волнует?

Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони — боль возвращает к реальности. Красивые парни? Серьёзно? Это не повод терять самообладание. Фыркаю, смахивая каплю кофе с подоконника. За окном Элай вылезает из бассейна, вода стекает по его спине, оставляя мокрые следы на плитке. Отворачиваюсь, делая глубокий вдох. Воздух пахнет жасмином и летним солнечным днем.

Чашка звенит о стеклянный столик, когда ставлю её резче, чем планировала. В этот момент стук в дверь заставляет вздрогнуть. Входят три девушки в одинаковых серых халатах с логотипом ателье. За ними двое мужчин тащат стойки с одеждой. Ткани пастельных оттенков сливаются в размытое пятно: мятный, пудровый, ванильный.

— Начнём с базового гардероба, — говорит старшая из девушек. Её голос звучит, как голос ассистента на аукционе.

Меня крутят, как манекен. Хлопковые брюки с широкими штанинами щекочут лодыжки, а льняная жилетка слишком жесткая. В зеркале отражается чужая девушка, одетая в бежево-голубую гамму. Точь-в-точь, как мамины портреты в юности.

— Слишком… скучно, — бормочу я, но стилистка уже прикладывает к моей шее нитку жемчуга.

— Для семейных мероприятий — идеально, — парирует она, застёгивая лаконичный браслет на запястье. Металл холодный, как взгляд Элая.

Макияж занимает пять минут: лёгкие тени, прозрачный блеск для губ. Укладка — и того быстрее: фен со щёткой превращает мокрые пряди в гладкие волны.

— Готово, — бьютимаг отступает, оценивая работу. В её глазах читается: «Не шедевр, но сойдёт».

Дверь закрывается. Остаюсь смотреть на своё отражение — куклу, одетую по чужому сценарию.

Времени осталось немного. Бросаю последний взгляд в зеркало и выхожу в коридор.

Делаю два шага, и вдруг из-за угла вылетает фигура. Прижимаюсь к стене, едва уворачиваясь от столкновения.

Незнакомый высокий парень останавливается в сантиметре от меня. Вода стекает с его торса на пол, оставляя мокрую дорожку. Шорты сидят так низко, что видна V-образная линия мышц живота. Его волосы, мокрые и тёмно-медные, слиплись на лбу. Капля скатывается по скуле, притормаживая в ямочке на щеке.

Кажется, именно его я видела в бассейне.

— Прости, — извиняется он и обезоруживающе улыбается. Я даже не сразу замечаю, что его глаза при этом остаются ледяными, несмотря на то, что по цвету они, как расплавленное золото.

Сердце глухо бьётся в висках. От парня пахнет солью и чем-то пряным, возможно, дорогим мужским гелем для душа. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, и невольно отмечаю, что загар незнакомец точно получил не в Горскейре.

— Ничего страшного, — бросаю через силу и делаю шаг в сторону.

Он не отодвигается. Его рука касается стены над моим плечом, преграждая путь. Мокрый след остаётся на обоях с виноградной лозой.

— Ты ведь Зои? — спрашивает он, наклоняясь так близко, что чувствую его дыхание на щеке.

В горле пересыхает. Отступаю ещё, цепляясь спиной за выключатель. Свет мигает, бросая тень на его лицо.

— Она самая, — выдавливаю и быстро проскальзываю мимо. Чувствую его взгляд у себя между лопаток, пока холодный голос у меня, за спиной не припечатывает.

— Не смей даже смотреть в сторону моей сестры! И вообще, какого… ты тут расхаживаешь голый?

Оборачиваюсь и вижу, как из соседней комнаты высовывается Элай, тоже, надо сказать, не одетый, щеки начинают гореть, и я все же сбегаю, а парни за моей спиной еще продолжают переругиваться.

Розовую гостиную нахожу почти сразу, мне удачно попадается горничная, которая несет два подноса под серебряными крышками, я просто следую за ней, справедливо рассудив, что вряд ли еду несут в какое-то другое место. Мой расчет оказывается верным, и это спасает меня от неудобных вопросов и неловких ситуаций.

Дверь в розовую гостиную приоткрыта. Изнутри доносятся приглушенные голоса и звон серебряных приборов. Горничная с подносами кивает мне, пропуская вперед. Воздух пропитан ароматом свежеиспеченных круассанов и ароматом хорошего кофе. Вхожу, и шум сада за панорамными окнами сливается с тишиной, наступившей в комнате.

Гостиная похожа на картинку из журнала: стены цвета чайной розы, дубовый стол на двадцать персон, хрустальная люстра, отражающая солнечные блики. На столе фарфоровые тарелки с гербом семьи, букеты пионов и вазы с фруктами, которые явно никто не тронет.

Этим утром к завтраку собралась вся семья. Во главе стола сидит Дед. Его пальцы с массивным перстнем-печаткой сжимают ручку ножа. Глаза серые, как зимнее небо, сканируют меня с ног до головы. Он выглядит очень неплохо для своих почти семидесяти лет. Стройный, подтянутый, почти без морщин. Он ключевая фигура в нашей семье. Все решения, в конечном счете, принимает именно он.

Слева от него бабушка. Он хрупкая, строгом платье с кружевным воротничком, по которому идет лаконичная нитка жемчуга. На моей шее похожая. Бабушка приветливо улыбается, но руки сложены на коленях и так сжаты, что костяшки побелели.

Мама в платье цвета пыльной розы сидит по правую руку от деда. Её ноготь нервно барабанит по хрустальному бокалу. Папа рядом с ней листает газету, будто происходящее его не касается.

С левой стороны от деда — дядя Эрик с женой и дочерями. В этом дома важно все, даже размещение за столом во время завтрака. То, что моя семья справа говорит, что к нам дед благоволит сильнее. Это всегда злило маминого брата. Он считал, что дед к нему несправедлив. Слишком требователен.

Перевожу взгляд дальше. Роуз шепчет что-то Джанику, который гримасничает, размахивая вилкой. Элиз, ее младшая, зависает в магфоне, игнорируя, а точнее, не замечая, гневных взглядов своей матери. Дед не терпит гаджетов за столом, но сам не скажет внукам ни слова. Это ниже его достоинства, а вот их мать ждет выговор. Это ее воспитание дало такие плоды.

Два пустых стула возле мамы для меня и Элая. Напротив стул дядя Рика, в самом конце стола — места для гостей семьи. Там уже недовольно кривят губы девушки Рика и Джаника, они явно рассчитывали сидеть не в компании друг друга. А рядом пустой стул. Почему-то сразу вспоминаю рыжего друга Элая. Не удивлюсь, если это место для него.

— Садись, Зои, — говорит дед. Его голос звучит как скрип двери в заброшенном доме. Роуз бросает полный злобы и ненависти взгляд. Да уж. Патриарх обратился ко мне напрямую, а не через родителей.

Подхожу к стулу в звенящей тишине под пристальными, оценивающими взглядами. Кожаное сиденье холодное даже через ткань платья.

Нда… я иначе представляла семейный завтрак в узком семейном кругу. Впрочем, наверное, это наивно. Я прекрасно знала, что подозреваемых у меня много.

Элай и его друг шумно усаживаются под неодобрительными взглядами старшей родни, но постепенно столовая затихает, будто кто-то выключил звук. Все чувствуют сложность и ответственность момента. Все чаще ловлю на себе настороженные взгляды, но пока никто не поднимает тему, которая заставила с утра пораньше собраться всю семью. Тему моего возвращения.

Официанты в белых перчатках ставят перед каждым тарелки с идеальными омлетами, но запах еды вызывает тошноту. Глупо врать себе. Я нервничаю. Кофе в моей чашке дрожит, едва я пытаюсь ее приподнять. В итоге просто оставляю чашку в покое.

Дед напротив меня поднимает глаза. Его взгляд пронзает, как ледяная игла. Неприятные мурашки пробегают по спине в ответ на чужую силу. Чувствую, как щупальца его магии скользят по краю моего сознания. Разрешаю им проникнуть глубже, но только в лабиринт ложных воспоминаний: уроки этикета, сломанная кукла, смех на детских праздниках. Я их впитала с магией, подмены не заметит никто. Иногда я сама не замечаю.

— Значит, ты утверждаешь, что ты Зои? — Дед, наконец, задает вопрос, который волнует всех в этой комнате.

— Я — Зои, — отвечаю, заставляя губы дрогнуть в чуть наивной улыбке.

Дед недовольно поджимает губы. Щупальцы магии снова деликатно вонзаются в мое сознание. Дед виртуозно владеет родовой магией, поэтому даже по его лицу непонятно, что он делает, я не показываю виду, что заметила, а он продолжает допрос.

— Но не помнишь ничего за пять лет?

— Ничего. — Качаю головой, делая глаза чуть шире. В зеркале напротив ловлю свой образ: потерянная девочка.

Элай слева от меня напрягается. Его нога под столом дёргается, ударяя в мою голень. Но когда он говорит, голос ровный, лишь чуть хриплый от сдержанной злости:

— Вы действительно верите этому… спектаклю?

Дед поворачивается к нему так медленно, будто двигается сквозь смолу. Элай замирает, пальцы впиваются в колени, но спина остаётся прямой.

— Твоё мнение, — говорит дед, — учтено. Но прямо сейчас его не спрашивали. Учись держать себя в руках.

Роуз фыркает, разламывая круассан. Но тут же прячет смешок за чашкой латте.

Дед снова поворачивается ко мне, как ни в чем ни бывало, продолжая разговор:

— А воспоминая о детстве?

— Они обрывочны, — признаюсь я, и Элай издевательски хмыкает.

Дед хмурится, и непонятно: его недовольство направлено на то, что говорю я или на поведение Элая.

— Ты ведь понимаешь, что мы не имеем права верить тебе на слово?

— Понимаю, — тихо отвечаю я.

— Но это же Зои? Вы что? Она вспомнит, у нее просто стресс! — импульсивно говорит мама, но дед бросает на нее предупреждающий взгляд, и она послушно замолкает.

— После магстражи проведут тест на родство. Ролана отвезешь дочь.

Мама послушно кивает, но все же замечает:

— Не понимаю, к чему такая спешка. Дайте девочке прийти в себя.

— Очень плохо, что ты не понимаешь, Ролана. Мы должны убедиться, что не пригрели самозванку. Чем раньше мы убедимся, тем лучше.

— Дедушка прав, — замечаю я. — Чем быстрее мы уладим формальности, тем лучше.

Элай отодвигает стул. Его движение чёткое, почти церемонное.

— Извините. От этой семейной идиллии у меня пропал аппетит. — Парень кладёт салфетку рядом с нетронутой тарелкой и выходит, не хлопнув дверью.

Джаник хихикает, но замолкает под взглядом бабушки.

После ухода Элая воздух в столовой, кажется, дрожит от напряжения. Нож скрипит по тарелке, разрезая омлет, который на вкус, словно картон. Я механически жую, чувствуя, как взгляды родни ползут по коже — одни любопытные, другие враждебные.

Думала, Элай станет моим главным союзником, он сильнее всего переживал пропажу сестры, но встретила полнейшее непонимание и агрессию. Это может стать проблемой.

Джаник швыряет вилку, целясь в тарелку Элиз, но дед лишь поднимает палец, и все замирают. Даже Роуз перестаёт крутить локон вокруг пальца.

Мама тянет руку через стол, задевая хрустальный графин с апельсиновым соком. Капли падают на скатерть, оставляя оранжевые пятна.

— Зои… — её голос дрожит, как у ребёнка, выпрашивающего игрушку. — Когда ты готова вернуть к занятиям балетом. Мы можем начать с частных уроков. Мирс Позей готов приехать уже сегодня вечером.

— Ролана. — Дед намеренно задевает ножом край тарелки. Звон режет тишину. — Мы же говорили, сначала тесты, потом планы. Пока мы понятия не имеем, кто перед нами.

— Но, папа! — Мама хватается за жемчужное ожерелье, будто это спасательный круг. — Мы все знаем, что это Зои. Твои тесты — просто формальность, а танцевальная карьера…

— Нет никакой танцевальной карьеры, — припечатываю я. — Я не помню прошлые пять лет своей жизни. Детство помню урывками. Какая танцевальная карьера, мама?

— Но все можно восстановить… — немного смутившись начинает она, но я жестко отрезаю:

— Нет. — Моё слово падает, как топор. Ложка звенит о чашку, когда я откладываю её. — Я не буду танцевать.

Мама моргает, будто я плюнула ей лицо. Её губы подрагивают, а пальцы сжимают салфетку.

— Но ты… ты обожала балет, — шепчет она. — Тебе пророчили блестящее будущее.

— Вот именно. Пророчили. Когда-то пять лет назад, — перебиваю резче, чем планировала. В горле ком. То ли от лжи, то ли от её наивности. — Ты серьезно думаешь, что эти пять лет я была заперта в балетном классе?

Она сглатывает и опускает глаза. В помещении снова повисает неловкое молчание.

— Я не та, кем была в тринадцать, — говорю уже тише и спокойнее. — И нам всем придется с этим как-то жить, а не делать вид, будто ничего не произошло.

Дед наблюдает молча, его пальцы медленно барабанят по столу. Бабушка опускает глаза в тарелку, будто молится над недоеденной кашей.

— Может, стоит подождать тестов? — неожиданно вставляет дядя Рик, поглаживая руку своей девушки. Его тон сладок, как испорченный мёд. — Чтобы не тратить ресурсы попусту. Мама вскакивает и смотрит на мужчину с ненавистью.

— Она моя дочь! — кричит она, и в её глазах мелькает что-то дикое, почти пугающее. Папа молчит. Просто осторожно прикасается к ее руке, и мама послушно успокаивается.

Дед встаёт, и все затихают. Даже воздух перестаёт двигаться.

— Сегодня тесты, — говорит он, не глядя ни на кого. — А сейчас — закончим завтрак. Ролана я понимаю твои чувства, но немного терпения ты можешь набраться?

— Могу, просто не понимаю, к чему. Этими тестами вы оскорбляете меня, и мою только что вернувшуюся дочь, — заявляет она упрямо, а я не могу понять, откуда такое слепое упрямство. Желание провести тест вполне объяснимо.

Я доедаю омлет, хотя каждый кусок встаёт поперёк горла. Элай был прав в одном — здесь никто не верит мне. Только мать, но она со слепой верой выглядит еще более странно, чем все остальные.

Тишину разрывает лязг ножа о тарелку. Когда мне кажется, что неприятная тема исчерпана, Роуз, до этого момента ковырявшаяся в ягодах на десерте, поднимает голову. Её прозрачно-серые, как у полярной совы, глаза цепляются за меня. Она поправляет массивную золотую серёжку-кольцо, на которой вспыхивает свет люстры, и спрашивает:

— Неужели не хочешь вернуться в балет хотя бы ради себя? — Голос у неё мягкий, и я не могу понять, это искреннее участие или очередная проверка.

Откладываю вилку, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

— А зачем? — спрашиваю, следя, как её зрачки сужаются на долю секунды.

Она пожимает плечами, делая вид, что рассматривает узор на скатерти. Её маникюр — нежно-розовый, идеальный, как у куклы.

— Ну… Чтобы вспомнить, как это — стоять на пуантах. Почувствовать то, что испытывала пять лет назад.

— Вспомнить и понять, что больше не могу? — Хмыкаю, намеренно громко кладя нож на тарелку. Звон заставляет Джаника вздрогнуть.

Он наливает себе еще кофе — удивительно. Делает это сам, а не зовет официанта, как принято за официальным завтраком. Рубашка расстёгнута до третьей пуговицы, открывая цепочку с криво висящим амулетом. Еще одно нарушение строгого регламента.

— А традиционная «Ночь масок» в конце августа? — Джаник щёлкает языком, будто пробует сладость слова «маски». — Ты же всегда танцевала на этом мероприятии? Неужели не хочешь повторить?

Мама хватается за эту идею с неожиданной горячностью.

— Да, Зои! — Её голос взлетает на октаву. — В этом году традиционный семейный праздник уместно будет приурочить к твоему возвращению! Ты обязана станцевать! Уверена, что даже после пятилетнего перерыва у тебя все получится. Особенно если нанять хорошего педагога для репетиций.

Ее глаза светятся надеждой, а между строк читается «Только согласись позаниматься временно, а там втянешься!»

Сад за окном внезапно кажется убежищем. Можно затеряться в тени деревьев, но я заперта в этом театре абсурда. Причем, я заперла себя в нем добровольно. Возвращения Зои никто не ждал, и я знала — просто не будет. Выдыхаю, пытаюсь дальше поддерживать разговор.

— Пять лет перерыва для балета — это очень много…

— У тебя получится! — Мама вскакивает, опираясь на спинку моего стула. Её духи «Чёрная орхидея» смешиваются с запахом моей тревоги.

Роуз обменивается взглядом с Джаником. Он подавляет усмешку, прикрыв рот салфеткой.

— Нет, — говорю твёрдо и поднимаюсь. Стул скрипит по полу, нарушая тишину. — Я не танцую.

Дед стучит кулаком по столу. Серебряные приборы подпрыгивают, а в вазе с пионами опадает лепесток.

— Обсуждение закончено. По крайней мере, до того, как мы получим результаты.

Мама хватает мою руку, но я вырываюсь, чувствуя, как её ноготь оставляет царапину.

— Простите, мне нужно собраться. Мне кажется, всем будет проще, если мы не станем затягивать с поездкой и сдадим кровь как можно быстрее.

— Кстати, — подает голос рыжий друг Элая, про которого, кажется, все забыли. — А почему вы не вызвали специалиста на дом? Зачем куда-то ехать.

И, действительно, почему?

— Нам нужно убедится, что у Зои все в порядке со здоровьем. Это удобнее сделать в клинике. Пройдем комплексное обследование, — поспешно отвечает мать.

А вот это не очень хорошо. Не уверена, что им понравится то, что они увидят.