Притворюсь твоей сестрой

Глава 20

Врываюсь в свою комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях. Но внутри все кипит черным, густым отчаянием. Мне нужно забыть Элая, выжечь его из памяти, потому что совсем скоро мне придется покинуть этот дом и забыть жизнь, которую я украла. Наши пути больше никогда не пересекутся, я разрушу его семью, его привычный уклад, все, что он знал. Только вот я не уверена, что хочу устраивать это громкое разоблачение на приеме. Мысль о том, чтобы вывернуть наизнанку все их тайны на этом празднике… Это кажется неправильным, жестоким, потому что слишком многим причинит боль, слишком многих сломает. И почему-то, о ужас, мне стало не наплевать на эту семью. На деда с его стальным взглядом, за которым скрывается пропасть боли. И на Элая… Особенно на него.

Не успеваю я перевести дух, как дверь распахивается без стука. Ко мне врывается Ролана, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками. Ее лицо сияет, глаза горят, как у ребенка, увидевшего гору подарков.

— Зои, дорогая! Ты только посмотри! — Она хватает меня за руку, ее пальцы холодные и влажные, и тащит к выходу, не слушая возражений. — Весь холл и гостиная заставлены стендами с платьями! Дед расщедрился! Десятки платьев! Надо все примерить, сейчас же!

Она тянет меня за собой в коридор, и я безвольно следую, еще не оправившись от предыдущего потрясения, ноги будто ватные. Мы спускаемся в холл, и у меня перехватывает дыхание. Она права. Он похож на помещение дорогого бутика. Повсюду длинные стойки с вешалками, на которых висят шедевры портновского искусства. Безмолвные консультанты в строгих костюмах застыли по стойке «смирно». Ролана хлопает в ладоши, подбегает к одной из стоек и снимает платье цвета самой глубокой ночи, усыпанное сверкающими стразами, будто кто-то рассыпал по нему Млечный Путь.

— Видишь? Невероятно! — Ее голос дрожит от неподдельного восторга, в ее глазах — чистая, детская радость.

Я смотрю на эту взрослую женщину, которая радуется, как девочка, наряжающая куклу. И что-то во мне обрывается. Вся ярость, страх, смятение, горечь и эта новая, удушающая жалость вырываются наружу одним-единственным тихим вопросом:

— Я не могу понять только одно, — говорю я, и мой голос звучит глухо и чуждо в этом ослепительном, сияющем от роскоши холле. — Зачем ты это сделала?

Она замирает с платьем в руках, сверкающая ткань струится у ее ног. Ее улыбка медленно, мучительно сползает с лица, сменяясь полной животной растерянностью, а потом — леденящим душу, первобытным страхом. Ее пальцы разжимаются, и платье падает на мраморный пол бесшумным, темным облаком.

— О чем ты, Зои?

Я не отвожу от нее взгляда. Смотрю, как тень страха сменяется паникой, как ее пальцы судорожно хватают пустоту, где только что было платье. Внутри все сжимается в холодный, твердый комок. Я делаю шаг вперед.

— Я все вспомнила, мама… — говорю тихо, но уверенно. Я специально делаю ударение на последнем слове, вкладывая в него весь его вес.

Ролана резко мотает головой, ее глаза становятся огромными, почти безумными.

— Что?.. Что ты несешь, Зои? Я не понимаю… не понимаю, о чем ты! — Ее голос дрожит, в нем слышны и страх, и мольба.

Горькая, невеселая усмешка сама вырывается у меня. Какая же она актриса. Или… или она действительно не понимает? Но это вряд ли, я уверена в своих догадках, да и ее реакция говорит сама за себя.

— Передумала я мерить твои платья, — говорю ледяным тоном, который, кажется, замораживает воздух вокруг нас. — У меня внезапно пропал всякий интерес.

Я резко разворачиваюсь к лестнице, спиной чувствуя ее ужас. И почти бегу, уже не скрываясь, не таясь. Мне нужно побыть одной. И потом идти к деду. Пусть он решает, что делать. Прием, на котором мы планировали заставить преступника действовать, потерял свой смысл.

— Зои, подожди! — Ее крик летит мне вслед, жалобный и отчаянный. Она бежит за мной, шпильки цокают по полу. — Остановись! Ты не понимаешь, ты не в себе! Ты говоришь непонятные вещи!

Я не останавливаюсь. Влетаю в свою комнату, пытаясь захлопнуть дверь, но она успевает вставить ногу в проем. Дверь с силой бьется о ее лодыжку, раздается приглушенный стон, но она протискивается внутрь.

— Доченька, послушай меня… — Ролана хватает меня за запястье, ее пальцы обжигающе горячие. Ее лицо искажено гримасой ужаса. В глазах мелькает что-то дикое, решительное. — Ты должна успокоиться. Все будет хорошо, я обещаю. Не понимаю, что на тебя нашло. Может, позвать врача? Он даст успокоительное.

Я пытаюсь вырваться, но хватка стальная.

— Отстань от меня! — рычу я, пытаясь высвободить руку. — Я все расскажу деду. Оправдываться будешь перед ним, а я не хочу тебя видеть! Как ты могла?

В этот момент, когда наше молчаливое противостояние достигает пика, я чувствую легкое, почти невесомое прикосновение у самого затылка. Оно похоже на касание бабочки, или будто кто-то подул на мою кожу. Но за этим легким ощущением следует мгновенный, пронзительный укол холода, который впивается в мозг.

Мир перед глазами плывет, звук ее голоса, умоляющего и испуганного, удаляется, превращаясь в гулкий звон в ушах. Темнота накатывает стремительной, неумолимой волной, не оставляя ни шанса на сопротивление. Последнее, что я успеваю почувствовать, прежде чем сознание окончательно покидает меня, руки, которые подхватывают мое падающее тело. И в этой темноте нет ни страха, ни отчаяния, лишь горькое, ироничное понимание. Она все-таки добилась своего. Снова.

Ее голос доносится до меня сквозь нарастающую пелену, будто из-под толстого слоя воды.

— … так будет лучше… прости… прости…

Потом ее руки, обычно такие слабые и неуверенные, теперь крепко держат меня. Я чувствую, как она с трудом тащит мое обмякшее тело, слышу ее прерывистое, паническое дыхание где-то над ухом. Во мне еще теплится искра сознания, но я не могу пошевелить ни пальцем, не могу издать ни звука. Я пленница в собственном теле.

Она укладывает меня на кровать. Ее пальцы тревожно поправляют мои волосы, прикасаются к щеке. Это прикосновение одновременно нежное и предательское.

— Скоро все пройдет, — шепчет она, и ее голос срывается. — Я не могла позволить… не сейчас… ты все испортишь…

Потом ее шаги удаляются. Щелчок замка в двери. Тишина. Густая, звенящая, полная невысказанных тайн. Я лежу в темноте своего разума, и единственное, что остается мне, — это беспомощно ждать. Ждать, когда действие того, чем она меня оглушила, закончится. И гадать, что же она задумала. Сознание тихо угасает, и я окончательно погружаюсь в густую и вязкую темноту.

Я прихожу в себя от звуков приглушенного, но напряженного спора. Сознание возвращается медленно, будто пробираясь сквозь густой сироп. Голова тяжелая, тело ватное, но я заставляю себя не двигаться и не открывать глаза, чтобы не выдать себя. Я узнаю эти голоса. Ролана. И… Джоник.

— Ты идиотка! — сквозь зубы шипит Джоник. Его голос, обычно такой насмешливый, сейчас полон холодной ярости. — Что мы будем делать теперь? Неужели ты думала, что это решит проблему?

Ролана всхлипывает. Весьма, надо сказать, натурально.

— Я испугалась! Растерялась! Она все вспомнила! — выдает Ролана прерывисто, захлебываясь слезами.

— Она не могла ничего вспомнить! — отрезает Джоник уверенно. — Она самозванка. Эта девчонка не Зои. А ты даже дочь свою не узнала! А еще говорят, материнское сердце подскажет! Это точно не про тебя.

Получается, Джоник знал, что я притворяюсь. Но откуда? И почему тогда не выдал? Это ведь решило бы все проблемы.

Впрочем, я скоро получаю ответ на свой вопрос.

— Я поджег ту чертову лабораторию, чтобы скрыть результаты анализов, — продолжает он, и его голос звучит устало. — Я договорился, чтобы тебе сообщили неправильную информацию, и уничтожил все улики.

Ролана на мгновение замолкает, ее рыдания стихают.

— Но… почему? — слышу я ее сбивающийся, недоуменный шепот.

— Потому что ты была так разбита после того, что случилось с Зои, — его тон внезапно меняется, становится почти нежным, успокаивающим. Это звучит фальшиво и оттого еще страшнее. — Я, убедившись, что эта девица не представляет для нас опасности, решил дать тебе возможность… все исправить. Мне казалось, пять лет ты не могла себя простить. Я хотел дать тебе шанс. Ты ведь так хотела, чтобы к тебе вернулась дочь.

— Нет… — Она снова всхлипывает, но теперь в ее голосе не только страх, но и какая-то горькая неизбежность. — Ты мне тогда объяснил… Зои должна была исчезнуть… Ты не мог поступить иначе, она видела нас…

Я не могу молчать больше, потому что Зои так много думала о том, кому она помешала, но даже в самых страшных кошмарах ей не могло привидеться, что она пострадала за то, чего даже не видела.

С трудом приподнимаюсь на локте, чувствуя, как комната плывет перед глазами.

Ролана вскрикивает от неожиданности, встретившись со мной взглядом, и отскакивает назад, как ошпаренная.

Я же с горькой усмешкой произношу:

— Знаете, в чем самая большая ирония?

Парочка настороженно замирает.

— Зои, — продолжаю я, и имя настоящей хозяйки этой комнаты обжигает мне губы, — настолько боготворила свою мать, что ей и в голову не могло прийти… что с Джонником, который младше больше чем на десять лет… ее безупречная мама, которая давно и счастливо замужем за папой… Она считала, что с Джонником не ты, Ролана, а Марго, которая всегда была неразборчива в связях. Вы же в тот период времени обе были блондинками. Марго перекрасилась позже… уже когда Зои пропала. Вы отправили ее в ад и обрекли на мучительную смерть ни за что. Даже не попытавшись выяснить, что именно тогда успела понять Зои. Ролана, ты так тряслась за свое благополучие и сомнительное, тайное счастье с сомнительным мужиком, что без раздумий и сожалений пожертвовала своей дочерью.

Я делаю паузу, давая словам достичь цели. Я вижу, как Ролана закрывает лицо руками, а на лице Джоника застывает маска холодной ненависти.

— Я сожалела… — Ролана всхлипывает, пытаясь оправдаться. — Очень сожалела… — но тут ее голос становится жестким. — Кто ты такая, чтобы меня осуждать!

Я не успеваю ответить, дверь с грохотом открывается, и на пороге появляется дед. По восковой маске, в которую превратилось его лицо, я понимаю — он слышал весь разговор.

— Она та, — говорит он, обращаясь к Ролане. — Кто был с твоей дочерью до самой смерти. Кто поддерживал Зои в том аду, в который ты ее запихнула.

— Не я… — рыдает мать и косится на Джонника.

— Я не хочу разбираться, кто из вас больше виноват. Мне это не интересно. Отведите Джонника к магистрам, — бросает он своей охране. — А моей дочери плохо… ей потребуется лечение.

— Что… что ты хочешь сделать? — бледнеет Ролана.

— Моя дочь не может быть убийцей собственной дочери, — чеканит дед. — Но она может быть душевнобольной. У тебя будет своя тюрьма и свое заключение. И не надейся, что там тебе будет лучше, чем в камере.

После того как Ролану и Джоника уводят, в комнате повисает гнетущая тишина. Я снова опускаюсь на подушку, прикрываю глаза. Голова все еще кружится, тело отзывается тупой болью на каждое движение.

— Простите, что врала, — говорю я, глядя в потолок. — Мне не нужны были ваши деньги или наследство. Мне нужно было отомстить за Зои. Вы ведь слышали наш разговор? И поняли, что я не она?

— Слышал, — сухо отзывается дед. Он стоит у окна, его силуэт кажется сгорбленным. — Но все еще не могу поверить… Не в то, что ты не она. Зои… она была хорошей, талантливой девочкой. Из нее вышла бы прекрасная балерина, но никудышная глава рода. Она была похожа на Ролану, как ни горько это говорить. И на мою жену. Увы, женщины в моей семье всегда были слабы духом. Ты не такая. Поэтому я почти сразу начал подозревать, что ты не Зои.

— Почему вы ничего не сказали?

— Потому что твоя цель была мне близка, понятна и… — Он на минуту замолкает, подбирая слова. — И потому что в тебе есть магия Зои.

Я пожимаю плечами. Движение отзывается ноющей болью в спине, но это правда.

— Она отдала мне все, что могла. Даже часть души, наверное.

— Так что формально ты бы могла принять силу нашего рода?

— Возможно, — осторожно признаюсь я. — Думаю, у тех, кто проводил над нами эксперименты, примерно такие планы и были. Создать универсального носителя для магии.

— Тогда… — осторожно интересуется он, — может быть, не будем никому рассказывать? Меня вполне устраивает вернувшаяся и… живая внучка.

Предложение заманчивое. Безопасность, богатство, статус. Все, о чем девушка с улицы может только мечтать. Но я медленно мотаю головой.

— Нет. Простите.

— Но почему? — В его голосе слышится неподдельное недоумение.

— Причин несколько. Часть из них личные, я не готова их озвучить. А часть… я не мечтала о роли богатой наследницы. Я не хочу быть заложницей правил высшего света, этих вечных интриг и взглядов исподтишка.

— А чего хочешь ты? — спрашивает он тихо.

— Не знаю, — признаюсь я, и это чистая правда. — Наверное, накопить денег и просто путешествовать. Хотя бы год. Я не видела в своей жизни почти ничего… и в один момент думала, что уже и не увижу.

— Это меньшее, что я могу для тебя сделать, — говорит он решительно.

— Но… я не прошу.

— А меня не нужно просить, — в его голосе снова появляются стальные нотки. — Я всегда даю сам, если считаю нужным. Жаль, в этой семье это понимает только Элай.

При упоминании его имени во мне что-то сжимается.

— Тогда… спасибо, — отвечаю я, с трудом поднимаясь с кровати. Ноги все еще ватные, но оставаться в этом доме мучительно. — Но я хочу исчезнуть прямо сейчас. Думаю, все случившееся вашей семье лучше пережить без посторонних.

Он не пытается меня остановить. Просто смотрит, как я иду к двери, пряча дрожь в коленях.

— Ты всегда можешь вернуться, — слышу я его голос у себя за спиной, когда моя рука уже лежит на ручке. — Дверь будет открыта.

Я не оборачиваюсь и не отвечаю. Просто выхожу в коридор, оставляя за спиной дом, который на несколько недель стал моим пристанищем, и семью, которая никогда не будет моей. Впереди — только ночь и незнакомые улицы. И обещание, данное самой себе и ему. Обещание исчезнуть. Думаю, если дед действительно хочет дать мне денег, он найдет способ это сделать.

Так и есть. За воротами меня уже ждет магмобиль с личным водителем деда, и везет он меня не в маленькую квартирку на окраине, а в новую жизнь.

Элай

Третий день я лежу на кровати и смотрю в потолок. В голове одни и те же мысли, они крутятся бесконечной каруселью, не давая покоя. Мать. Ролана. Та самая, которая водила меня за руку в детстве, учила отличать хорошие вина от плохих, чьи руки всегда были такими нежными, когда она поправляла мне волосы.

И Джоник. Этот никчемный подлиза, который всегда вился вокруг, которого дед из жалости пустил в наш дом. Он старше меня на пять лет. Пять. Долбанных. Лет. И она… она с ним. Это грязно, пошло, мелочная измена. Из-за которой они убили мою сестру.

В голове не укладывается. Они так боялись гнева деда, так тряслись за свое место под солнцем, что решились на это. Джоник и его отец — именно они организовали похищение. Папин пронырливый братец, видимо, сразу понял, чем пахнет, если роман всплывет. Дед вышвырнул бы их обоих без разговоров. Они ведь и так были здесь на птичьих правах. Даже не члены семьи, дальняя родня по линии отца.

А мать, узнав, что они сделали с ее дочерью, не побежала сломя голову к деду. Не сдала их. Она смирилась. Простила. Простила убийц. И даже не пыталась выяснить, что конкретно произошло. Все эти пять лет она притворялась убитой горем, а сама… сама что делала? Продолжала встречаться с ним? Обнимать того, чьими руками ее ребенок был отправлен в ад?

Отец Джоника предлагал убить Зои сразу. Но Джоник, видимо, тогда еще не совсем потерял человеческий облик, поэтому не смог. Он просто сдал ее тем, кто ставил эксперименты. Два года. Два года моя сестра провела в аду, прежде чем умереть. Но она успела рассказать все своей подруге, которая пришла сюда, чтобы найти правду. Та, что рисковала всем, играя роль. Она нашла убийцу. А я… я назвал ее ядом и прогнал. Она сдержала обещание и ушла.

Я почему-то уверен, что дед знает, куда. Но я не спрашиваю. Наверное, потому, что не вижу смысла. Если бы она хотела, то хотя бы сказала «прощай». А так я не имею права лезть в ее жизнь, могу только надеяться, что она однажды вернется. И я даже знаю куда.

Резко поднимаюсь с кровати. Подхожу к окну и рывком задергиваю шторы, чтобы не видеть этот проклятый сад, где мы когда-то играли с Зои. Выхожу из комнаты, спускаюсь по лестнице. Дом кажется пустым, вымершим, несмотря на то, что в нем полно слуг. Он стал склепом.

Я выхожу на улицу, сажусь на осу. Двигатель рычит в ответ на мое настроение. Я не оглядываюсь на дом. Просто включаю передачу и уезжаю в ночь. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.