Развод. Искушение простить

Глава 19

Глянула на экран. Потом на руку Игоря, которая всё ещё лежала поверх моей. На его лицо. Такое спокойное.

Телефон в руке будто пульсировал. Палец завис над красной кнопкой. Пора ставить точку в этой истории.

«Пусть „родные стены“ возвращают ему память, — пронеслось у меня в голове. — Пусть вспоминает. А я посмотрю в его глаза, когда он наконец поймёт, что натворил».

Я нажала. «Отклонить вызов».

И всё. Экран погас, звук исчез.

— Правильно, — нежно сказал Игорь, бережно убирая руку. — Сейчас не время. Всё потом.

Ночь я провела на диване в гостиной Игоря. Это было что-то с чем-то. Диван оказался настолько мягким, что я в нём буквально тонула. Сна не было. Только закрывала глаза, и сразу всплывало лицо Максима. Прокручивала в голове по сто раз картину, как он уходил из ресторана. В памяти стояла его фигура, промокшая под ледяным весенним дождём. И над всем этим, словно зловещее чёрное солнце, нависала их семейная тайна. Та, которую безжалостно вывалил на меня его отец.

Утром я чувствовала себя вывернутой наизнанку. Каждая клеточка тела ныла, а глаза жгло от пролитых за эту ночь слёз.

Квартира Игоря пропиталась запахом крепкого кофе. Я встала, надела его халат, оставленный мне с вечера, и пошла на кухню. Игорь уже был там и готовил завтрак. Он двигался по кухне с привычной лёгкостью. Ставил чашки, раскладывал вилки, накрывал на стол. Всё так просто, так по-домашнему… И от этого становилось ещё хуже. Его искренняя, тёплая, без тени фальши забота была для меня настоящей пыткой. Каждое его движение, каждый взгляд лишь ярче высвечивали ту бездонную пропасть, которая пролегла между мной и мужем.

— Спасибо за всё, Игорь, — сказала я, отодвигая нетронутую чашку. — Мне пора.

Он замер с полотенцем в руках.

— Домой? — в его голосе послышалась тревога.

— Да, надо взять кое-какие вещи, и ещё сегодня должен прийти доктор, проверять Макса.

Я даже не призналась себе, насколько жутко боялась этой встречи. Одна мысль о том, что придётся переступить порог нашей квартиры, и сразу начинали потеть ладони.

Дорога до дома заняла вечность. Каждая минута в такси словно растягивалась в целый час.

Вышла у своего подъезда, и тут же ледяной ветер с реки, протекающей неподалёку, ударил в лицо, будто дал пощёчину. Я вздрогнула, обхватила себя руками. Холод пробирал до костей, но даже он не мог заглушить тот ужас, который я испытывала в этот момент.

Подъезд встретил меня едва уловимым ароматом свежей краски после недавнего ремонта и чего-то тёплого, домашнего. Похоже, у соседей на первом этаже снова пекли булочки. Тонкий запах ванили и корицы витал в воздухе, создавая ощущение тепла и уюта.

Я медленно поднималась по лестнице, хотя лифт исправно гудел на первом этаже. Просто хотелось растянуть момент до встречи. Что мне ему сказать? Как себя повести?

Наша дверь. Знакомый дубовый щит с почерневшей от времени латунной ручкой. Я достала ключ. Дрожащими пальцами вставила его в скважину. На секунду замерла, задержав дыхание.

Потом медленно повернула.

Замок поддался не сразу, как будто сопротивлялся, не желая открывать дверь и пускать меня внутрь.

Я на секунду застыла на пороге. Собрав всё самообладание в кулак, сделала шаг через порог.

В квартире приятно пахло и было очень чисто. Я замерла в прихожей. Ни следа от бардака, в котором я оставила её перед уходом.

Из гостиной доносился ровный, низкий голос. Голос Максима. Он говорил по телефону уверенно и властно:

— …Да, Пётр Иванович, я в курсе. Все документы будут сегодня к обеду. Договорённость остаётся в силе. Да, я скоро вернусь к делам. Спасибо за беспокойство.

Он положил трубку. Я вошла в гостиную.

Макс стоял у окна, опираясь на костыль, но в позе не было и тени слабости. Его спина была прямой, плечи расправлены, голова поднята. Макс вернулся. Тут он повернулся ко мне:

— Аня. Я слышал, как ты вошла.

Мы смерили друг друга взглядами. Два чужих человека на развилках общего прошлого.

— Ты знал. О дочери все эти годы. Ты знал и молчал.

Его лицо не дрогнуло. В глазах я не увидела ни сожаления, ни стыда. Только полная уверенность, которую он вбил себе в голову, что поступил правильно.

— Знал, — подтвердил он. — И ни о чём не жалею. Отец избавился от проблемы, которая могла бы развалить мою жизнь ещё на старте. Он даёт им прилично денег, чтобы их не было в моей жизни. В нашей.

Его слова били, как удар молота. И самое паршивое, что в этих словах не было ни капли раскаяния. Только раздражение оттого, что эту «проблему» снова вытащили на свет. Что ему приходится всё мне это объяснять.

— Ты вообще слышишь себя?! Ты говоришь о ребёнке, как о проблеме, которую нужно «устранить»!

— Это и была проблема! Глупая ошибка юности, Аня, не больше. Зачем тебе было об этом знать? Чтобы мучиться? Чтобы смотреть на меня и видеть не мужчину, а того перепуганного пацана? Я огородил тебя от этого! Мы жили без всего этого дерьма.

Я смотрела на него, и меня подташнивало от этой извращённой, уродливой логики. Макс не каялся, а гордился, гордился своим предательством. Какой классный ход придумал его батя!

— А твой уход? В день нашей годовщины. Это тоже было частью твоего… благородного плана? Ты решил, что мне достаточно «восьми лет счастья»?

Наконец-то он потерял самообладание. Максим отвёл взгляд, его челюсть напряглась. Молчание затянулось.

— Я тебе уже говорил, — Максим начал говорить сквозь зубы, раздражение нарастало. — Отец наехал на меня. Сказал, что если я не передам ему свою долю в ресторане, он расскажет тебе всё.

Он посмотрел прямо мне в глаза, и я разглядела в его глазах настоящую злость на своего отца. Злость загнанного в угол зверя.

— Я хорошо знаю тебя, Аня. Знаю, как ты устроена. Ты бы приняла эту девочку, чёрт возьми, ты бы, наверное, сама поехала искать её. Ты бы простила всю эту фигню, я в этом уверен! Но восемь лет молчания? — Макс горько, коротко рассмеялся. — Восемь лет, когда ты спала со мной в одной постели, строила со мной бизнес, доверяла мне каждую свою дурацкую мысль? Нет, ты бы не простила этого. Смотрела бы на меня и видела не мужчину, а лжеца. И с каждым днём эта ненависть пожирала бы тебя изнутри, убивала бы тебя.

Он сделал шаг ко мне, преодолевая хромоту. Его фигура, даже с костылём, по-прежнему доминировала в комнате.

— И я решил уйти. Уйти первым. Сделать так, чтобы ты ненавидела меня за что-то другое. За то, что я оказался банальным мудаком, который нашёл кого-то поэффектней. Такую боль ты переживёшь. Ты выплюнешь меня из своего сердца со злостью и презрением. И однажды вдохнёшь полной грудью и пойдёшь дальше. А боль от того, что вся наша жизнь, каждый её день был построен на фундаменте лжи… Эту боль ты бы не пережила, она бы сломала тебя. Я не мог этого допустить.

Макс замолчал. В комнате повисла тишина более страшная, чем любой крик. Я смотрела на этого человека. Сильного, красивого, абсолютно уверенного в своей правоте, и не узнавала его. Его монстроподобная, изуродованная забота была в тысячу раз страшнее любой подлости.

— Так вот почему, — прошептала я. — Ты не просто соврал, ты спланировал всё. Решил, какую боль мне пережить, а какую — нет. Ты кем себя возомнил, Максим? Богом?

— Я пытался спасти тебя! Спасти от правды, которая уничтожила бы тебя.

— Ты не имел права! — Этот крик будто прорвал что-то внутри меня, выпуская наружу всю боль и гнев. — Не имел права решать за меня! Ты отнял у меня выбор! Ты сломал меня не ложью, Максим, а этим твоим… этим чудовищным высокомерием. Решил, что я слишком слаба? Что моё место в красивом, розовом мире, который ты для меня построил?

Я шагнула к нему, потом ещё. Не боялась больше ничего.

— Это бы меня не сломало, Максим. Я бы выстояла. Было бы больно? Да, адски больно, до потери пульса! Но мы прошли бы через это вместе! Если бы ты мне рассказал всё тогда, в самом начале. Или год назад, или до того момента, как это сделал твой отец! Но ты выбрал молчать, выбрал сбежать. И ты называешь это любовью? Тогда это самая эгоистичная любовь, которую я могу представить!

Было видно, как мои слова достигли цели. Как его железная уверенность, наконец, даёт трещину. Как в его глазах мелькает тень сомнения, осознания, что его гениальный план мог быть огромной, фатальной ошибкой.

В этот момент резко, нагло зазвонил домофон. Пронзительный, долгий гудок, за ним ещё один.