Развод. Свободное падение

Глава 15

На следующий день было много суеты.

Родители отправлялись домой, понедельник — рабочий для них, и нет возможности быть со мной рядом.

А дети уезжали в лагерь. Как всегда, очень нервно и со слезами расставания. Будто едут не на месяц, а на год. Аришка в последний момент вспомнила, что забыла свою любимую юбку, Артём на это демонстративно закатывал глаза и ёрничал, а не забыла ли она голову. В общем, обычный дурдом.

Но всё заканчивается, и вот уже огромный автобус вильнул задом, выворачивая на проспект.

Позднее я встречалась с Пашей в его офисе. Он познакомил меня с адвокатом, что будет вести моё дело. Смазливый, хваткий, улыбчивый и, как мне показалось, слишком молодой парнишка. Брат уловил мои сомнения и заверил, что я ошибаюсь. Что этот парнишка не оставит и мятой трёшки в кармане у Романа. Ему будет не на что жить, а не разбазаривать семейные деньги.

Ну, честно сказать, мне бы такой оптимизм. Реальность, как я полагаю, будет несколько иной. Но спорить не хотелось. Вообще, разговаривать на тему дележа имущества не улыбалось.

Именно в этот момент мне было почти всё равно, как и что мы разделим. Казалось, что рухнувшая жизнь для меня сейчас многим больнее, чем неизбежная грядущая потеря в деньгах и недвижимости. И в образе жизни, соответственно. Как ни крути, а вдвоём мы зарабатывали больше, чем я одна.

Но все эти туманные перспективы вдали меркли под тяжестью понимания, что моя семья рухнула. И всё, во что я верила, что было моей базой, моей незыблемой крепостью, опорой среди чужого мира, — всё это рухнуло в бездну. Роман просто выбросил меня и детей из своей жизни потому, что мы ему надоели.

Как изношенные домашние штаны.

Но Пашка был бодр и непреклонен. Я в результате подписала и договор, и ещё кучу бумажек, отпуская ситуацию. Доверяя брату.

Какое счастье, что он готов взять на себя всю процессуальную часть и снять с моих плеч эту тяжесть!

Пока общалась с братом и юристом, Михаил Юрьевичем, но не Лермонтовым, хотя и чем-то похожим на метущегося поэта, я немного втянулась в обсуждение. Волей-неволей участвуя в процессе. Взбодрилась и боль, комочком притаившаяся в груди, спряталась на время.

Которого хватило ровно на то, чтобы доехать до своего посёлка.

Но когда я вернулась одна в дом и прошлась по пустым комнатам, то меня скрутила такая тоска, такое острое чувство одиночества и ненужности, что сдавило грудь, и ком встал в горле.

Как теперь жить?

Каждая дощечка в этом доме — результат нашей совместной жизни. Ко всему буквально Роман приложил свои руки. В этом доме всё напоминает мне о нём.

Сложно удержаться и начать винить себя в произошедшем разрыве. Хотя, умом прекрасно отдавала себе отчёт, что Роман сам сделал выбор и это его ответственность, но всё же… Глупое моё сердце искало вину, покусывая и тревожа.

Мне, несмотря на очевидное пренебрежение мужа, было отчаянно непонятно, что произошло. Почему и когда.

Ведь ещё весной, совсем недавно, мы расчищали вместе двор после зимы и делали это слажено и весело. Ромка шутил и улыбался, подлавливая меня то и дело и целуя. Так по-мужски и так собственнически. Мне тогда казалось, что у меня крылья растут за спиной. И тридцать девять — это ещё не возраст, и я даже подумывала тогда о детях.

Это запах свежей земли после снега и пробивающейся зелени, дух обновления так действовал на меня. Ромка смеялся надо мной и называл «его девочкой». А позднее, ночью мы любили друг друга жарко. А мне мерещился запах. Как пахнут младенцы во сне.

А сейчас я сидела и ненавидела нашу огромную кровать только за то, что она тоже помнила Романа.

И старательно пыталась не думать, когда и как я, по его словам, относилась к Роману, как к третьему и самому проблемному ребёнку?

Так прошло три долгих дня.

В постылом одиночестве и самоедстве. В нескончаемом круге моих мыслей: За что? Когда? Почему?

И в бесконечной уборке.

Потому что злость и обиду, горечь и отчаяние потери для меня лучше всего пережить, если делать тяжёлую физическую работу. Чтобы уставать до такой степени, когда мыслей просто нет, и ты падаешь в кровать, засыпая раньше, чем коснулась подушки щекой.

Так протянулись три бесконечные ночи.

Не было ни минуты, когда бы я не думала о Романе. То, вспоминая нашу жизнь, то ругаясь с ним чуть ли не вслух, то в отчаянии, пытаясь понять. Мне по ночам снились его руки, я днями в пустом доме слышала его шаги и бежала встречать. Я измучилась и устала.

Несколько раз мне казалось, что вижу его машину напротив наших ворот, и я застывала в ожидании. Но ничего не происходило и, вероятно, мне это лишь казалось.

Поэтому к врачу закрывать больничный я приехала злая и рассеянная. Невпопад отвечала на вопросы и не понимала, что от меня хотят.

Но когда доктор захотел продлить мне срок, я взмолилась:

— Выпишите меня, пожалуйста, на работу!

Врач хмыкнул и, посоветовав мне успокоительные таблетки, отпустил на волю.

Взглянув на в зеркало мимоходом, я поняла беспокойство врача и вечер провела, приводя себя в нормальный вид. Потому что всклокоченная бледная фурия с синяками под глазами и зазеркалья могла напугать кого угодно.

Хватит!

Напилась на ночь коктейля из пустырника-пиона-валерьянки для полноценного сна. А утром, злая и собранная вышла из дома.

Пожалуй, ещё никогда я не ехала на работу с таким удовольствием и предвкушением!