Развод. У тебя есть дочь

Глава 50. Ты дома. Ты наша

— Уйди, — вздыхает Аня, когда я вхожу.

Руслан встает, переглядывается со мной, и я вижу в его глазах растерянность и бессилие перед маленькой девочкой.

А ты как хотел, дорого?

Это тебе не детки, которые с младенчества знают тебя и твои руки, которыми ты их качал.

— Из комнаты, — бурчит Аня, когда Руслан касается ручку двери. — Уйди из комнаты.

Оглядывается, а Аня отворачивается, поджав губы.

Криков нет, а ситуация как тонкая натянутая струна с нанизанными капельками страха, обид и надежды. Да, я чувствую надежду в сердце Ани, и она очень боится.

Потому что если сейчас отпустит себя, поверит взрослым, то потом может быть опять больно, и есть шанс не выплыть.

— Я не поняла, — придаю голосу строгость. — Почему ты не под одеялом, м?

Откидываю одеяло и в ожидании приподнимаю бровь:

— Быстро ложись.

Руслана вытягивают из комнаты руки Анфисы и Антона. Они же закрывают дверь.

— Вы тоже спать, — говорит Руслан. — Вперед.

Аня неуклюже ложится и моргает.

— Подвинься. Я тоже лягу.

Удивление. Молча бочком отодвигается к стене, и я ложусь. Накрываю нас одеялом.

Честно, я хотела просто сесть и избежать своего близкого навязывания, однако сейчас вежливая и мягкая отстраненность покажет Ане, что я к ней отношусь как чужой. Неосознанно она это считает.

— Давай-ка вот так, — переворачиваюсь на бок и решительно притягиваю Аню к себе. — Я замерзла. Согреешь.

Детям важно не только получать тепло и заботу, но и делиться. И если я сейчас показываю, что нуждаюсь в том, что меня надо срочно согреть, то она своя. От чужих ничего не жду, а от своих — да.

— Что хотела сказать? — обнимаю ее и прижимаюсь щекой к ее макушке. — О чем поговорить?

Мне тоже страшно, что ничего не выйдет. Что не стану я для Ани мамой, с которой будет очень крепкая неразрывная связь на всю жизнь. Что в ее сердце останется тоска по женщине, которая ее родила, и что всегда будет тянуться к ней.

Может, мы поступаем совсем неправильно, решив, что в силах стать для нее семьей?

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей дочкой? — голос тоненький и тихий.

— Ты уже ею стала.

И это правда.

Не отпущу, не позволю отнять и обидеть.

— Разве так бывает? — шепчет Аня.

— Как видишь, бывает, — закрываю глаза. — Мир вообще очень странный и часто удивляет.

Молчит, и через минуту вздыхает:

— Ты вернулась с ним.

Слабо улыбаюсь.

— Люблю я его, — честно отвечаю. — Да обидел, но люблю. И вот так бывает, Ань. И легко запутаться во всем этом. Если честно, то я уже запуталась.

— Надо распутаться.

— Надо, но так просто все порвать, — вздыхаю. — Но есть несколько вещей, которые я точно знаю.

— Какие? — с любопытством спрашивает Аня.

— Я люблю Анфису, люблю Антошку и люблю тебя.

Молчание, а затем Аня вздрагивает в моих руках и всхлипывает.

— Я люблю тебя, Аня, — тихо повторяю и прижимаю к себе крепче.

Люблю просто за то, что она есть. Маленькая, испуганная и слабая девочка, которая, похоже, не слышала от биологической матери, что ее любят. Просто так. И ничего для этой любви не надо доказывать и вырывать ее тоже не надо. Он есть и будет.

Она всхлипывает громче, разворачивается ко мне и в детском отчаянии обнимает, уткнувшись влажным от слез лицом в шею.

И я тоже плачу, хотя казалось, что я уже все выплакала с Русланом. Ничего подобного. Слезы ручьем льются.

Сколько в Ане желания, чтобы ее любили. Сколько стремления к ласке, привязанности и заботе.

Ее сердце — голодное. Голодало оно на протяжении пяти лет, и если есть шанс спасти маленькую девочку, то только всем вместе.

Одной меня будет мало.

Нужны Антон и Анфиса.

И Руслан, которому Аня еще не доверяет, но он что-то задел в ней, раз она потребовала уйти только из комнаты.

Но глубже всех копнула я. Это я вытащила из нее слабость и желание быть кому-то нужной и любимой.

— Никуда не отпущу, не брошу, не отдам, — шепчу я. — Все. Моя.

— А если убегу… — воет Аня.

— Догоню.

— Далеко убегу.

— И там догоню. Везде найду. Найдем, — хрипло выдыхаю. — Все мы тебя догоним и найдем. Все. Ты наша, — прижимаю к себе крепче и повторяю. — Наша. Повтори.

Аня дрожит, всхлипывает и сипит:

— Ва… ша…

— Наша Аня, — медленно повторяю я, как мантру. — Как бы сказал Антон, ты крупно влипла. Да. Будут у тебя жуткие сказки, по утрам каши, которые я буду заставлять кушать…

— Я люблю каши… — воет Аня.

— Даже гречку с молоком? — с тихой угрозой спрашиваю я. — Разваренную такую, жидкую и с тоненькой желтой пленочкой растаявшего сливочного масла…

— И такое люблю.

— Неужели это случилось? — недоверчиво шепчу я. — Есть еще кто-то, кто такое любит? Теперь нас двое в команде гречки. Правда, любишь гречку?

— Угу-м… еще с сосисками люблю…

— Антошка любит сосиски, — смеюсь сквозь слезы. — С макаронами.

— Я тоже их люблю.

— Но я вредничаю и могу бурчать, что нельзя много макарон, но… — шмыгаю, — тут можно папу взять в оборот, и он тоже подключится к уговорам. Или сам приготовит сосиски с макаронами по большому секрету.

Затихает, дыхание выравнивается, и напряжение покидает ее тело.

— У нас все будет хорошо, — шепчу я, вслушиваясь в ее дыхание, — никто больше тебя не бросит. Ты дома, доченька. Дома.