Ребенок от убийцы брата

Глава 5

Рафаэль

Чувство мерзости, которое охватило меня после посещения бывшей, оказалось таким стойким, что я даже не смог сразу заняться остальными делами — попросил водителя остановиться на обочине, чтобы пройтись.

Давно я так просто не шагал по Москве. Соскучился. Родной всё-таки город.

А Лейсян подурнела, сильно подурнела — и тут дело было даже не в возрасте, а в «усовершенствованиях» и пустом, как у рыбы, взгляде.

Я не мог понять, как из скромной домашней девочки, которую я привёз в Москву, получилось это: с накаченными губами, татуированными бровями, километровыми фальшивыми ногтями. Всего было много, ярко… и наверное, поэтому, смотрелось дешево.

Мои девицы тоже любили баловать себя усовершенствованиями, но те, которые добирались до моего уровня, все же знали границу.

А Лейсян нет.

Увидев меня в дверях, бывшая сначала напряглась: то ли поняла, то ли почувствовала, что я уже больше не тот лох, которого она так успешно разводила много лет назад.

Впрочем, мне было всё равно. Не желая терять попусту время, я разу прижал её насчёт пацана. Лейсян моментально сориентировалась, тут же начав давить на жалость: бедная несчастная мать-одиночка, только вот в Москву перебралась. Сама скитается, ребенок у знакомой живёт.

Эта дура даже не поняла, что если я нашёл её на съемной квартире её хахаля, то уж наверняка должен и про ребенка быть в курсе. И кто там у нас ещё настоящая сиротка: эта с накаченными варениками или Кукушкина, сестра убиенного Виталия.

Впрочем, парня мне было жаль. Не хотел я его гробить.

— Ты почему мне не сказала, что это мой ребенок, тварь? — не сдержавшись, рявкнул я на Лейсян. Эта дура затряслась, начала плести какой-то идиотизм. Мол, её родные, узнав о скандале, отреклись от неё — а куда ей беременной идти — то? Работать она не могла (скорее не хотела), крыши над головой не было. Начала рассказывать про то, как сберегала моего сына — вот, мол, даже, на обман пошла — всё сделала, чтобы ребеночка-то уберечь.

— Как это крыши над головой не было? — недоумённо моргнул я. — А моя квартира?

— Твоя квартира была записана на мать, — скривилась Лейсян. — А я узнавала: свекровь не то что невестку, даже внука родного без труда может выписать.

Подняв на меня взгляд, она вздрогнула и тут же сменила тон на фальшиво-заискивающий. Прощения просить стала — за то, что когда-то оклеветала. Винилась, что была не в себе, нервничала…

Даже на суде, когда мне светила десятка, мне было не так противно. Там я, по крайней мере, понимал, почему она врёт: месть за любимого человека хоть как-то объясняла поведение Лейсян. Но сейчас это было вранье ради собственной шкуры — чтобы повыгодней продать, получше устроиться.

Привалившись к стене, я неожиданно для самого себя спросил:

— Слушай, а почему ты аборт не сделала? — не то, чтобы меня это как-то сильно интересовало: пацан родился, пацан существовал… просто для общего развития стало любопытно, почему хорошие девочки, захлебываясь слезами, прерывают долгожданную беременность, а такие вот шлёндры рожают никому не нужных детей, сбагривая их потом чужим людям.

Пацану на самом деле повезло, что в его жизни объявилась Кукушкина — сиротка со смешной фамилией.

Лейсян тем временем проникновенно вещала что-то про женские циклы, возраст и народные методы.

Как я понял, вначале она испугалась, что прерывание беременности негативно скажется на её здоровье, а потом, на поздних сроках уже не брезговала советами дебилых подружек — правда, ребенка она всё же сохранила, чему сейчас радовалась как ненормальная.

Но не потому ли пацан родился полностью глухим, что она «народными средствами» баловалась?

Поняв, что с меня хватит этого дешевого спектакля, я дал ей свою визитку, объяснив, что сегодня в течение дня с ней свяжутся мои адвокаты.

— Тебе надо будет добровольно отказаться от родительских прав на парня, — пояснил я бывшей, осмотрев крохотный коридор её квартиры. — Как только все бумаги будут подписаны, я куплю для тебя эту конуру.

— Но тебя ведь вычеркнули из свидетельства о рождении мальчика, — недоумённо захлопала глазами Лейсян.

— Как вычеркнули, так и обратно впишут, — рявкнул я, недовольный напоминанием о собственной глупости. Надо было ещё тогда всё как следует проверить — а не оставлять пацана на эту…

Она собственного сына назвала «мальчиком». Как будто у него имени нет.

Только оказавшись на свежем воздухе я понял, насколько мне было душно в её халупе.

— Лех, ты езжай следом, — приказал я водителю. — А я пройдусь.

Правда, долгой прогулки не получилось: не прошло и получаса, как мне на мобильный дозвонился Павел и ошарашил меня интересной новостью:

— Рафаэль, там твоя бывшая с Кукушкиной общается.

Несмотря на то, что несчастная сиротка производила впечатление кристально честного человека, я решил перестраховаться и поставил прослушку на все телефоны Кукушкиной: с некоторых пор я не доверял честным, начитанным девицам: у них бывает очень своеобразное чувство собственного достоинства.

Но если Лейсян позвонила Кукушкиной всего спустя полчаса после нашего разговора — выходит, ошибся я в кристальной честности сиротки.

— Надо же, — съязвил я в ответ на долгое сопение Павла в трубку. — Я думал, они в контрах, а между ними тишь да благодать.

— Нет, шеф, — протянул Павел. — Там другое.

Странные нотки в его голосе заставили меня напрячься.

— Включи запись.

— Запись не завершена, — сконфузился Павел. — Они ещё разговаривают.

Процедив ругательство сквозь зубы, я приказал.

— Так подключи меня к их разговору.

— Да, конечно… — ответил Павел. — Минутку.

В трубке раздалось несколько характерных щелчков, а затем я услышал надменный тон бывшей. Эта дура собиралась забрать ребенка к себе. Я с раздражением подумал о том, что силикон из губ очевидно съел мозги моей бывшей: она как будто не понимала, что пацан — живой человек, и его нельзя как куклу перетаскивать из одного дома в другой.

А потом сиротка сказала, что Лейсян не разговаривает на языке жестов. Да как же такое может быть — она ведь какая-никакая, но мать!

Пока я офигивал от происходящего, эта жадная дура накинулась на мою сиротку по поводу квартиры. Да я же ведь только что сказал, что подарю ей конуру. Зачем ей понадобилась ещё одна!

А у Сиротки голос приятный…я пока не видел ещё ее живьем, но на фотографиях она показалась мне довольно милой. И голос приятный.

Правда, усталый сейчас, и явно на стрессе…. Девчонка чуть не плачет. Но огрызается.

Правильно, молодец, моя девочка.

— Лех, — позвал я водителя, продолжая прислушиваться к разговору в трубке. Сев в машину, я захлопнул дверь и объявил.

— Возвращаемся.

— А в офис не поедем?

— Сначала вернемся, оборвём уши одной глупой дамочке, а потом в офис.

Никому не дам обижать мою сиротку.

Оксана

Весь оставшийся день я сидела как на иголках, чувствуя, что схожу с ума. Наш разговор с Лейсян закончился ничем: она по-прежнему настаивала на своём, пугая меня тем, что заберёт сына. Я же, поняв, что отступать некуда, посоветовала ей выбросить эту глупую идею из головы.

— Если ты не понимаешь чудовищности своей затеи, то это не значит что все такие.

— Я — мать.

— Ты по бумагам мать, — ответила я. — Только по бумагам.

— Я имею все права, — огрызнулась Лейсян.

— Так сходи в опеку, расскажи им там про свои права, которые у тебя отобрали. Думаешь, там не пошлют тебя куда подальше — мать, которая даже не знает, как поговорить со своим собственным ребенком.

— Это ты виновата! Я была… я была не в себе после родов. Ты отобрала у меня этого ребенка.

— Девятнадцатилетняя девочка, которая потеряла в один год брата и обоих родителей? Которая вынуждена была бросить институт, потому что ты уехала, бросив Ромку одного? Лейсян, не начинай! Я не прошу детских пособий — подавись ими, но если ты вступишь на порог войны, я позабочусь о том, чтобы опека взыскала с тебя каждую копейку, которую ты не перевела для сына.

— Я откладываю… откладываю!

— Отлично, — рявкнула я, отчетливо слыша по её голосу, что Лейсян врёт. — Тогда у тебя не будет никаких проблем.

Меня трясло, я чувствовала, что слезы уже давно катятся из глаз: слезы беззащитности и страха напополам со злыми слезами раздражения.

Не помню точно, как мы свернули разговор, но я ещё минут десять сидела на лестнице, раскачиваясь взад-вперед.

А потом взяла себя в руки.

Потому что это только ничем не обременённые девицы могут плакать и стенать весь день напролёт. А мне надо было возвращаться к работе.

Не скажу, что это было просто, но к концу дня я немного успокоилась — заставила себя успокоиться, потому что не хотела волновать сына.

Честно говоря, ничего особенного этот день больше не предвещал: я, как обычно, забрала Ромку с продлёнки. Как обычно, забежали вместе с ним в магазин возле дома: там на этой неделе продавали яблоки по скидке, и я решила взять пару килограммов про запас. Если начнут портиться — испеку пироги.

Ромка же, забредя в отдел с тортами, сделал большие глаза «шрековского кота», и я со вздохом подумала, что от выпечки всё равно не отверчусь: торты мы тоже покупали, но чаще я старалась печь домашнее, чтобы не пичкать ребенка всякими химикатами и наполнителями.

— А хочешь булочек с корицей? — спросила я, мысленно перебирая ингредиенты, которые были бы нужны для этого. Дома только молока, кажется, почти не осталось — а всё остальное, вроде имелось. — Или можем испечь шарлотку с яблоками.

— Не-ет, — потешно сморщил нос Ромка. — Лучше булочки с корицей.

— Договорились.

Заодно будет, что дать ребенку в школу на перекус: Ромка быстро рос и школьных порций ему просто не хватало.

Оплатив покупки, мы вышли на улицу. Ромка продолжил рассказывать о том, что было сегодня в школе, я — внимательно слушать и задавать вопросы.

По правде сказать, я насколько привыкла к жестовому языку, что даже в уличной полутьме отлично понимала, о чем говорит Ромка.

Пожалуй, в жестовом языке имелось одно единственное неудобство: для того, чтобы быть активном участником беседы, руки всё таки следовало держать свободными, поэтому вместо сумок я всегда покупала себе рюкзаки: закинул продукты на плечи — и можешь свободно разговаривать с ребенком.

Не успели мы дойти до дома, а Ромка уже поменял своё решение: теперь вместо булочек с корицей ему хотелось кыстыбыи с картошкой — есть такое блюдо в татарской кухни. Лейсян научила меня готовить их, когда была беременная.

«Тогда мы держались вместе, потому что находились в одной лодке. А сейчас — война».

Разумеется, Ромке я ничего не сказала. Точнее, сказала, что если он хочет кыстыбые — будут ему кыстыбые, тем более что с картошкой я и сама любила.

И вообще, что нам теперь, из-за Лейсян ничего татарского не готовить? Вот ещё.

Дома, прежде чем заняться готовкой на завтра, я разогрела сегодняшний ужин: сосиски с гречкой. Ромка ел, болтал, требовал положенную ему вечером зефирину — он обожал зефир, особенно в шоколаде. Я же смотрела на своё чумазое чудо и мысленно содрогалась: а вдруг как Лейсян не испугается? Вдруг она и правда решит забрать моего ребенка. Не её — моего! От темной вихрастой макушки до одетых в красные носки с человеком пауком пяток.

— Мам, — возмущенно дотронулся до моего локтя сын. — Ты меня не слушаешь!

— Ой, прости… — я смущенно улыбнулась. — Что-то я устала. О чем ты говорил?

— Я всё-таки хочу шарлотку, — оповестил мой ребенок. Ох, бедный, он просто растет, и поэтому любит кушать всё… А как тут выбрать между такими вкусностями.

Рассмеявшись, я взлохматила его волосы и пообещала, что сделаю шарлотку.

«Значит, в школу придется нарезать бутерброды».

Пока ребенок отправился смотреть мультики, я помыла посуду и уже достала муку, когда в дверь позвонили. От неожиданности, я рассыпала часть муки на себя.

«Интересно, кто там?» — подумала я и замерла, боясь, что это пришла Лейсян. От страха у меня чуть сердце из груди не выскочило. Правда, когда я заглянула в глазок, оказалось, что там стоит какой-то незнакомый человек.

— Оксана, — произнес мужчина, явно услышав, что я подошла к двери. — Добрый вечер.

— Добрый, — ответила я через дверь.

— Вы не впустите меня внутрь? Неудобно разговаривать на лестнице.

— А вы кто?

— Родственник.

Голос был доброжелательным и воспитанным. Но очень мужским.

— Мне действительно надо с вами поговорить, — настаивал мужчина. — Я мог бы сделать это у вас на работе, но специально дождался вечера, чтобы не ставить вас в неловкое положение.

«А вдруг он что-то знает про Лейсян? Вдруг он может помочь».

— Зачем вы здесь?

— Чтобы помочь, разумеется, — мужчина за дверью явно улыбался.

Ладно. Допустим.

Я взяла телефон и набрала сто двенадцать, но не нажала соединение, однако палец держала наготове. Дверь полностью открывать не стала — сначала открыла, накинув цепочку. Пусть и хлипкая, но всё же защита.

Через щель в двери на меня внимательно смотрел высокий темноволосый мужчина с до боли знакомым прищуром. Я где-то его уже видела… и улыбка эта была мне тоже хорошо знакома.

— Мы где-то встречались?

— Встречались, — кивнул мужчина. — Позволите войти?

Я подумала: вроде не кидается, вроде вежливый. И почему-то кажется знакомым. Может быть, действительно какой-то дальний родственник, которого я не помню.

Вздохнув, я закрыла на секунду дверь, чтобы снять цепочку— и, открыв дверь на всю ширину, пригласить неожиданного визитера внутрь.

Мужчина, ещё не успев перешагнуть через порог квартиры, прошелся долгим оценивающим взглядом по моей фигуре. Взглянув на себя его глазами, я почувствовала неловкость от собственного неприглядного внешнего вида: короткий ситцевый халатик, который сейчас к тому же был немного запачкан в муке, волосы, кое-как убранные наверх: не мешаются, и ладно; розовые пластиковые тапочки, правый — с трещиной.

Сама я вообще не разбиралась в мужской одежде, но от моего внезапного гостя «фонило» богатством и властью.

Кто это такой? И что ему надо в моей квартире?