Сидящее в нас. Книга первая

Глава 16

О, ты, прекрасная!

Тебе ли горевать,

Познав всесилие предвечного огня?

Тебе бессмертия знакома благодать,

А предо мною смертной жизни западня.

Таюли с улыбкой поблагодарила Шамека за панегирик, в котором ни единому слову не удалось затронуть сердце. Возможно, она бездарный критик в поэзии, иначе не стала бы полагаться лишь на чувства, не соизволившие даже всколыхнуться.

– А вам ведь не понравилось, госпожа, – с видом знатока человеческих сердец попытался уличить её Даймар, едва дядюшка подскочил и ускакал за какой-то надобностью.

– Тебя это не касается, – даже не пыталась бороться со скукой в голосе Таюли. – И не стоит напоминать мне, как глупо я пошла на поводу у детских желаний. Когда я собой недовольна, то бываю невыносимой. А ты ведь не для того заманил меня сюда. Не для любования моим скверным характером.

– Для любования тобой, – отпустил ей Даймар смачный комплимент.

На шее девушки вспыхнуло огненное ожерелье – змейка выстрелила в него, едва не укусив за нос. Аташтак отпрянул, но моментально взял себя в руки и деланно рассмеялся:

– Как это неудобно и досадно, когда девушка видит тебя насквозь в буквальном смысле.

– Когда девушка, то, наверно, и вправду обидно. А когда огненный демон, так это в порядке вещей. Нелепо пенять на ветер, что лезет во все дыры на поношенной одежде.

– О чём вы тут, дети мои?! – прогорланил Шамек, возвращаясь к ним с дымящимся горшочком. – А дядюшка принёс вам горячее вино с пряностями. О, моя госпожа, готов голову заложить, что такого вы ещё не пробовали, – похвастал поэт, водрузил свою гордость на стол.

И плюхнулся в кресло, борясь с одышкой. Он радовался, как ребёнок, искренне веря, что удивил самого демона. Расплывшийся, рыхлый старик с остатками былой красоты на одутловатом лице – он не мог понравиться сдержанной Таюли хотя бы своей распущенностью. Своей необозримой ленью и неотразимой страстью получать всё без борьбы: не зарабатывать на хлеб, не завоёвывать женщин, не терзать себя поисками смысла существования.

Впрочем, за последнее Таюли не могла поручиться, ибо совершенно не знала Шамека. Но это обвинение замечательно довершало общую картину, и она сходу в него поверила. И верила до тех пор, пока чуток не захмелела, и её не прорвало – благо, Даймар их покинул. Под давлением добрых, но умных и цепких глаз поэта, из неё вдруг выплеснулась вся обида, причинённая ей жизнью. Нет, о борделе Таюли не посмела бы заикнуться и перед более доверенным слушателем. А вот об отце…

А потом о её неуверенности в собственных порывах и желаниях. О том, какая она неумёха, когда дело касается попытки разобраться в людях. О равновесии, что всё никак не обретет её душа. О том, что она шляется с неведомой целью, страшась даже задуматься: куда, зачем, и кто она такая? Поразительно, но этот явственно эгоистичный и самовлюбленный человек слушал её так, будто от признаний Таюли зависела его жизнь.

Они просидели в парадной зале за трижды накрываемым и очищаемым столом почти до утра. И трижды Таюли напивалась вдрызг, мгновенно трезвея заботами опекающей её ЗУ. Ночь вытягивала жар из земли и боль из её души, охлаждая раскалённую маету обеих. Ночь опускала занавес за чем-то таким, что уходило из жизни Таюли безвозвратно – пусть она и не знала уходящему ни названия, ни цены.

Да и не особо стремилась – новорожденная свобода от всего минувшего торчала посреди осколков скорлупы гордым собой птенцом. И встряхивала куцыми крылышками, деловито осматриваясь. Ей не было дела до всего-всего-всего, что жило тут, в этом мире до неё – тут ничего и не жило! Всё началось со свободы, точно знающей, что вот-вот у неё вовсю полезут перья. А потом она поднимется в небо на окрепших крыльях и…

Да что вы знаете, мой демон, о себе?

Души какие вы изведали глубины?

Плодам не вызреть в неоконченной борьбе

За вашу точку драгоценной середины.

Не торопитесь!

Вы поспеете туда,

Где мудрость вожжи в свои руки прибирает.

Признаться…

Тут у нас всё чаще холодает…

И все пути ведут по собственным следам.

Таюли и не знала, что стихи – это нечто сродни поцелую, когда дыхание перетекает из губ в губы, позабывая, кому оно принадлежало прежде. Её оглушила красота, выглянувшая из-под маски Шамека, улыбнувшаяся ей и спрятавшаяся обратно навроде шкодливого ребёнка. И со всей неразборчивостью молодости Таюли моментально влюбилась в неприглянувшегося ей старика.

Она даже чуток взревновала его ко всему этому девичьему выводку, поняв и то, чем они все удержаны рядом с ним. Почему на их лицах нет и следа уныния подневольных людей с унизительной судьбой. Нет, они любили своего поэта и служили ему от всего сердца.

А потом Таюли вдруг подумалось, что поэт ничуть не лучше ЗУ: такая же пакость, что норовит загромоздить собой весь твой мир. И так же заставляет тебя думать прежде о ней, а уже потом о себе, как бы по-дурацки это не выглядело. Пришло в голову и многое другое, о чём и не вспомнилось, когда её вырвали из сна дикие вопли и горестные причитания, что вперемежку расползались где-то по коридорам дома.

Таюли не без труда продрала глаза и досадливо вздохнула: Челия сидела рядом, изгваздав грязными сапожками персиковое шёлковое покрывало. Малышка неотрывно пялилась на няньку, ожидая, когда та вернётся к жизни и к своим обязанностям. Но, Таюли капризно перевернулась на другой бок и…

Хмыкнула: Улюлюшка дрых без задних ног на самом краю постели, завернувшись в кучу отвергнутого ею тряпья. Умаялся бедолажка, прошлявшись всю ночь. И никак не меньше, судя по тому, что в бойницы лупит жаркий воздух полудня, а паразит и не пошевельнулся, когда Таюли на него чуть не навалилась.

– Твоя работа? – проворчала нянька, невольно вслушиваясь в бедлам за дверью.

– А потому, что гадость всё это! – возмутилась Челия, шмыгая носом и скрестив руки на груди.

Вот ещё новое приобретение на радость ближним – поморщилась Таюли. Мало нам сквернословия, так теперь в позы научимся вставать, и вот вам свежеиспечённая стерва.

– А ты шкурница! – огрызнулась демонюшка, выпуская на свободу щупальца. – Только себя любишь! А меня бросила любить! На всю ночь, – слега сбавила она тон, проковыривая пальцем дыру в подушке.

ЗУ тотчас позаботилась оснастить пальчик дивным острейшим когтем, дабы дело пошло веселей.

– Прекрати, – отняла подушку нянька. – Терпеть не могу чихать от перьев. Итак. Чем мы порадовали нашего доброго хозяина?

– Наверно, ничем, – озадаченно предположила Челия. – Он же не радовался, а орал. Но, это раньше. А потом будто умер. Но мы на него не охотились! – поспешно заверила недотёпа-людоедка. – Мы даже не дали ему умереть. Мы ему сердце наново оживили…, ну, чтобы затукало. А нас даже не похвалили! – вознегодовала Лиата, запустив только-только угомонившиеся щупальца в новую пляску.

Тут в их дверь забухало.

– Заходи! – разрешила Таюли, приподнимаясь и садясь среди бесчисленных подушек.

Один из воинов Даймара заглянул, было, но тотчас хлопнул дверью, преисполненный недоверия к метнувшемуся навстречу любопытному щупальцу.

– Прекратите! – приказала нянька всем сразу. – Заходи уже! Знаешь ведь, что не тронет, – раздражённо буркнула она, нахмурившись в ответ на вежливый поклон дюжего мужика.

– Знаю, – подтвердил тот. – Но, не уверен. Коль уж нынче госпоже Лиате под руку лучше не попадаться.

– Кто? – нехотя осведомилась Таюли.

– Две служанки, – сочувственно вздохнул мужчина, не одобряющий подобное расточительство там, где оно излишне.

– За что?

– Ну-у-у… Это… как бы его объяснить…

– Сам объясню, – входя в спальню, сухо оборвал его Даймар и вытурил неловкого посыльного за порог: – Простите меня, госпожа, за то, что врываюсь к вам…

– Прекрати, – прошипела Таюли и махнула рукой на кресло у кровати: – Сядь и скажи, наконец, за что моя малышка наказала тех девушек?

– Не знаю, – обескураженно признался он. – Ума не приложу, чем не угодили. Обычные девчонки. Вполне приличные: беззлобные и глупые. Представить не могу…

– Да?!! – взвилась под потолок демонюшка, гневно вращая очами. – А мучить живого человека?! Таюли он понравился! Значит, хороший! А они его плётками дряни! Тварищи бесстыжие! Паскуды!..

– Цыц! – прикрикнула нянька. – Умолкни! ЗУ, хоть ты прекрати это безобразие.

– Ну, и пожалуйста! – окончательно обиделась Челия и протиснулась на двор через бойницу.

– Не вздумай что-то переделывать, как лучше! – поспешила напутствовать её Таюли и покосилась на Улюлюшку.

Тот даже ухом не повёл, мирно посапывая у неё под боком.

– Что Челия натворила? – приготовилась выслушивать нянька жалобы на воспитанницу.

– Посетила моего дядюшку… в неподходящее для детей время, – сдержанно и безо всяких лирических вступлений поведал Даймар. – Ну-у, ты понимаешь.

– Для неё не новость, чем занимаются взрослые.

– Ну, смотря... э-э-э… у кого какие предпочтения, – глубокомысленно возразил он, неловко поелозив в кресле. – Понимаешь, некоторые мужчины любят… разные игры, которые…

– С плётками, завязыванием в узел и угрозами выдрать, – догадалась Таюли. – И помянутые «бесстыжие дряни» ублажали бедолагу Шамека…, как он предпочитает. Понятно. Думаю, он при этом ещё и покричал в своё удовольствие?

– А иначе, к чему и затевать? – пожал плечами Даймар. – К тому же, он у себя дома.

– Ага! И мы у него дома! – разозлилась Таюли. – Что, никак нельзя было немножко потерпеть? Проводил бы нас сегодня, и отдался бы… своим предпочтениям. Ты помнишь, о чём я тебя предупреждала? Вот это – то самое! Это твоя вина, что две девчонки погибли не за грош. Ты был обязан объяснить дядюшке, чего лучше остерегаться, пока мы здесь.

– Не успел, – покаялся Даймар, впрочем, по утверждению ЗУ, не слишком искренно. – Сначала этот ужин. Потом…

– Я знаю про потом, – едко усмехнулась Таюли, невольно подтягивая сползшую с плеча рубашку. – И это, конечно, нельзя было немножко отложить ради разговора с дядей. Понимаю: пограничье, множество скучающих от безделья мужчин, мало женщин. Не надо, – вздохнула она, поняв, что переборщила, и не желая выслушивать дерзости. – Ладно, иди. А я оденусь и пойду успокоить Шамека. У него, как я поняла, был удар. И даже сердце остановилось. К счастью, Челия вовремя его оживила.

– Вот как? – неожиданно напрягся Даймар.

– А ты не знал?

– Когда я прибежал, он стонал и куксился, как живой, – задумчиво бормотал озабоченный племянничек, топая к двери.

И он не преувеличивал: Таюли застала страдающего от потрясения хозяина стонущим и куксящимся до сих пор. В окружении закатывающих глазки и шмыгающих носами обожательниц. При виде огненной шеи гостьи девицы с визгом заметались по всем углам. Она прошествовала прямиком к кровати Шамека, давая им шанс броситься к распахнутой двери и спастись от кровожадного демона.

– Мне очень жаль, достопочтенный, что всё так… нелепо закончилось, – со вздохом покаяния опустилась в кресло Таюли под пристальным взглядом затихшего поэта. – Лиаты не всегда понимают, для чего люди делают… те или иные вещи. А Челия, к тому же, ещё ребенок. Она увидала лишь то, что видели её глаза. Ей показалось, что тебя мучают, вот и… спасла тебя, как сумела. Думаю, ты знаешь, что демоны не убивают – они наказывают. Челия и наказала твоих обидчиц, не понимая, что тебя никто не обижал. Даймара же я предупреждала, чтобы он подготовил тебя, как следует. Но, он пренебрёг моим советом. Я очень зла на него за такую небрежность. А моя злость тоже может принести немало хлопот. Так что мы немедля покинем твой дом. Надеюсь, ты не станешь поминать нас худым словом – мы не желали причинить тебе горе. Нам вообще не следовало сюда приходить. Ты меня боишься, достопочтенный? Или не желаешь разговаривать?

– Конечно, боюсь, – проворчал Шамек, надувшись. – А ты как хотела? Представь только, я уже разомлел в предвкушении…

– Не смогу представить, – поспешно оборвала его Таюли, не сдержав улыбки. – Я никогда не млела в предвкушении.

– Что, ни разу? – опешил поэт, мигом позабыв про душевные муки. – Не так уж и юна, – приценился он к гостье взглядом знатока. – Лет двадцать уж точно есть. Иные в твои годы детей имеют. Что, вправду ни разу? Ах, да! Прости, не сообразил. Вы же… как это… Ну, словом, вам это ненужно. Ах, какая жалость! Бедное дитя! – красочно посочувствовал Шамек, и по его щеке поползла слезинка. – Толком и не пожив. Не изведав всей сладостной полноты жизни…

– Достопочтенный, – хитренько сощурилась Таюли. – Ты что, меня соблазняешь?

– Соблазняешь? – поэт с маху налетел на её вопрос, будто на стену. – Пожалуй, что так, – растерялся, было, он, но вдруг расхохотался: – Рассказать кому, решать, что сбрендил! Обольщать демона! Это я тебе скажу!..

Они ещё поболтали и посмеялись, хотя Таюли и покоробило при мысли, что смерть двух девушек просвистела мимо души поэта птичкой, хвостик которой он не запомнил. Да, этот паразит обожал себя так пламенно и всеохватно, что на любовь к прочим существам его просто не хватало. Надо думать, он вполне искренно огорчился гибели любимец. Но их судьба играла тут самую последнюю роль: это он понёс потерю, это его напугали и расстроили. Это он чуть не умер – что там какие-то чужие жизни, когда тут такое творится?!

И все пути ведут по собственным следам... Возможно, такому, как Шамек, трудно не прощать наплевательство на чужую жизнь – раздумывала Таюли, любуясь, как он разливается перед ней театральным певцом. Нет, она бы ни за что не стала иметь с ним дело! Хотя ей симпатичен этот очаровательный негодяй с отнюдь не злым сердцем.

Какие встречи ей дарит судьба с тех пор, как она отправилась шляться в демонских няньках! Где бы она ещё познала стольких людей не просто из окошка комнаты в доме мужа. Или на рынке, прохаживаясь под присмотром компаньонок, зорко оберегающих хозяйскую жену от происков соблазнителей.

Шамек оказался настолько крепким на сердце засранцем, что самолично вышел проводить мистических гостей, позабыв, как умирал от горя. Он почтительно поддерживал под ручку ту, что ещё час назад наводила на него ужас, и стрекотал хором цикад. Он цвёл улыбками и строил ей глазки, выводя на двор, где…

Сразу три щупальца запеленали его в пламенный кокон! И через несколько мгновений швырнули на землю обгрызенной костью. Немногие провожающие остолбенели. Таюли, за которой шлейфом волочился заспанный Улюлюшка, обалдела. Прийти в себя ей не дали – домочадцы Шамека только и увидали, как те же щупальца захватили её с мальчишкой, взвились под небеса и умчались полыхающей кометой. А она успела заметить совершенно хладнокровное лицо Даймара, проводившего её пристальным взглядом.

– Ты по всякому злишься, когда так злишься, – в сотый раз попрекнула её Челия, бодренько топая рядом.

Таюли и в этот раз не ответила, но больше от вредности, чем злясь: у неё давно уже отлегло от сердца. Выходка этой демонической парочки – ЗУ и дурочки – чувствительно выбила её из колеи. Но слишком долго сердиться на паразитов она не умела. Это и нелепо, и бесполезно.

– Вот сама не знаешь, а выделываешься, – бубнила на ходу Челия самым взрослым своим тоном. – А я видела. А ты не видела. Потому, что тебя там не было. А я была.

– Где там? – не поняла Таюли.

– Так говорю же: под домом. Ну, как там, где мы выкопали Улюлюшку.

Тот снова сидел на щупальце в ногах у няньки под плащом и что-то усердно расковыривал. Услыхав о своей былой темнице, он мигом запахнул плащ и запричитал очередное фыр-фыр-фыр.

– Видишь, как ему страшно? – трагически провыла Челия, тыкая в дружка пальчиком. – А тому, думаешь, не страшно было? А ещё и больно.

– Почему больно? – пыталась сосредоточиться на её упреках нянька.

– Конечно, когда кожу сдирают. Тебе, небось, тоже бы стало больно.

– Какую кожу?! – опешила Таюли, чуть не сверзившись с демона.

– Так обычную. Кожаную. Знаешь, как он мучился?

– Так! – шикнула нянька и спрыгнула со щупальца, увлекая за собой шмякнувшегося на землю Улюлюшку: – Немедленно объясни всё толком!

– О! Какая же ты непонятливая! – закатила глазки и затрясла перед собой руками демонюшка. – Я же объясняю толком: он велел сдирать с него кожу. С живого. И не сразу, а долго.

– С кого с него?

– Так с того парня, что висел под домом. Ну, там у них в подземле. Вот там он и висел. Это он велел, чтобы его наказали.

– Кто он?

– Так этот твой поэт.

– Шамек? – застряло в горле Таюли обмершее сердце. – Не может быть.

– Как не может, когда Даймар сказал?! – возмутилась Челия и топнула ножкой: – Я тебе, что ли совсем уже дурочка? Я же помню, что спросить надо, как лучше. Ну, чтобы опять неправильного не натворить.

– А что ты делала в том подземелье? – мигом пришла в себя Таюли при упоминании племянничка Шамека. – Там сыро, так что ЗУ там вряд ли понравилось. Как ты туда попала?

– С Даймаром, понятно. Чего мне туда самой лезть? Он сказал: пойдём, чего-то покажу. А мне же интересно, что там ему так интересно? Сыро – это, конечно, мерзость. Но мы с ЗУ потерпели. Там недалеко было идти. Ну, вот, пришли, а там это. Парня без кожи пришлось сразу пожалеть. Он сильно мучился, а умереть пока не мог. У него ещё немного кожи ободрали…

– Не надо, – попросила Таюли, борясь с тошнотой.

– Потом я нашла двоих, что его обдирали. Смешные такие! Думали, что я за дверью их не найду. Потом Даймар и говорит: это его дядька повелел ободрать. Он только придуривается, будто хороший. И тебя обманывает. А на самом деле вон, какое дерьмо сволочное. Сейчас этого повелел ободрать, а потом и мою няньку прикажет. Я же не могла ему позволить! – упрекнула непонятливую няньку Лиата. – Я быстренько глянула, нашла тебя, а ты уже с ним идёшь. И он тебя лапает умордище дерьмовое! Что же мне, терпеть было? Ну, чего я опять неправильно сделала? Знаю же, что неправильно. И ЗУ знает.

– Погоди, – взмолилась Таюли, бессильно опустившись на недвижное щупальце рядом с набычившимся Улюлюшкой. – Я сейчас. Я… Челия. Солнышко моё. Давай вместе подумаем. Вот Даймар тебе показал… Ладно, он тебе сказал, что Шамек велел замучить того парня, так?

– Ага, – насторожилась демонюшка, отодвигаясь от собственного щупальца, будто тому могло взбрести в голову предать хозяйку.

– Но, ты сама не видела, как Шамек приказал его мучить?

– Откуда? – удивилась девчонка. – Я же сначала в деревню летала. Охотиться. Потом в другую, потом Шамека напугала, – добросовестно перечисляла Лиата. – Потом от тебя пряталась, чтобы ты не сердилась. Когда мне было?

– Но, Даймару ты поверила? – вкрадчиво поинтересовалась нянька. – А почему ты его словам поверила, а в невиновность Шамека не поверила?

– Ну, мы же с Даймаром вместе пришли, – не поняла, чего от неё хотят, бестолковушка.

– А ты хорошо слышала, что думал Даймар, когда рассказывал о дяде?

– Конечно хорошо: он плохо о нём не думал. Думал, что дядька у него дурак. Что-то там ещё про поместье. Про то, что оно развалится скоро. Он на Шамека не злился, чтобы хотеть убить. А почему ты думаешь, что верить нужно было Шамеку? Он мне не нравится. Я из-за него плохо поохотилась. И тебя опечалила. Я не люблю тебя печалить.

– Понимаешь, – Таюли решила довести дело до конца. – Я думаю, Даймар тебя обманул. Когда он пришёл, чтобы рассказать о… твоей неправильной охоте у Шамека, я ему сказала, что тот от страха ненадолго умер. А ты его оживила. И Даймар не обрадовался, что его дядя остался жить. Ты не знаешь, кто приказал мучить того парня. Даймар ведь об этом не думал?

Челия уверенно замотала головой.

– Он мог свалить на Шамека чужую вину, зная, что демон накажет его за злодейство. То, что Даймар думал о поместье, это подтверждает. Возможно, он хотел, чтобы дядя умер, а поместье досталось ему.

– Если хотел, так чего ж сам не убил? Он сильный.

– Боялся, что мы его накажем, – вздохнула нянька.

– Тогда мы его теперь накажем, – предложила Лиата. – Чтобы не врал. И чтобы мы не охотились, как попало. Я не хочу, чтобы обо мне плохо думали. Вот сейчас вернёмся туда…

– Нет! – отрезала Таюли. – Хватит. Мы с тобой и так достаточно наворотили. Пусть живут, как хотят. Не нам с тобой судить, кто там плох, кто хорош, и как лучше всем остальным.

– Не пойду больше в гости, – проворчала Челия, ковыряя носком сапожка дорожную пыль. – Сплошная дрянь эти гости. Гниды они там все паршивые. А я вышла кругом плохая.

– Ты самая лучшая, – от души выдохнула нянька и потянула её к себе: – Ты моё самое большое счастье. Пока бестолковое, но ты вырастешь. И станешь самой умной и самой правильной Лиатаяной. Я буду гордиться тобой и всем хвастать, какая ты у меня замечательная.

– Да, я непременно стану замечательной, – просияла малышка и внезапно заторопилась: – Давай скорей! Пошли, а то уже ворота закроют. Сразу, как стемнеет. Нам надо успеть, чтобы через стену не лететь. Ты же не хочешь, чтобы через стену? А ты не ной! – прикрикнула она на Улюлюшку. – И тоже пошевеливайся, а то расселся тут.

И они двинули дальше. Вскоре тракт свернул, потом ещё, потом взобрался на холм, и…

Таюли не поверила глазам. Внизу, сколько хватало взгляда, на берегу моря разлёгся до боли знакомый город. Она, как следует, проморгалась и вгляделась попристальней: точно он! Её родной Заанантак.