Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 10

ВАСИЛИСА

Остаток судьбоносного «крахмального» утра проходит в режиме тактического затишья. Я ожидала ответного залпа: подсыпанных в кроссовки кнопок или, как минимум, изгнания из Эдема, но Егор подозрительно притих. Видимо, масштаб ущерба его достоинству потребовал длительной реабилитации в гардеробной.

Субботнее солнце жарит так, словно решило превратить Подмосковье в филиал Сахары. Я устраиваюсь у бассейна, подальше от бабушкиных бдительных очей. На мне мой старый, видавший виды тёмно-синий слитный купальник: честный хлопок из масс-маркета, который держится на честном слове и моей упрямой вере в то, что он не выцвел окончательно. Расстилаю полотенце, обкладываюсь конспектами по античной литературе и пытаюсь сосредоточиться на гекзаметрах Гомера.

Буквы плывут перед глазами. Мысли постоянно соскальзывают к утреннему инциденту в коридоре. Стоит мне закрыть глаза, как я снова ощущаю жар его кожи и этот мимолётный, но оглушительный жест: его палец на моей талии.

— Одиссей в поисках Итаки заблудился в трёх соснах, а ты, я вижу, решила штурмовать Олимп прямо в этом... историческом артефакте? — раздаётся над головой голос, пропитанный патокой и ядом.

Над моими конспектами вырастает тень, загораживая солнце. Щурюсь и задираю голову. Егор Завьялов стоит в одних плавательных шортах цвета «электрик», которые на его загорелой коже выглядят преступно ярко. Капли воды блестят на его широких плечах, стекают по рельефному животу, задерживаясь в ложбинке пупка. Он выглядит так, будто только что сошёл с обложки каталога «Жизнь, которую ты никогда не сможешь себе позволить».

— Называется «учёба», Завьялов, — поправляю солнечные очки, которые вечно сползают на кончик носа. — Тебе, как почётному прогульщику, понятие должно быть знакомо по мемам в пабликах для бездельников.

Уголок его рта дёргается вверх. Он по-хозяйски усаживается на соседний шезлонг. Небрежным жестом бросает на бортик бассейна свой телефон в водонепроницаемом чехле. От толчка по воде расходятся круги. Его взгляд медленно, почти осязаемо, сканирует мой купальник, задерживаясь на выцветшем пятнышке у правой лямки и на растянувшейся резинке под грудью. В его глазах мелькает странная смесь: презрение и непонятное любопытство, словно он разглядывает музейный экспонат.

Смотрит так, будто мой купальник оскорбляет его чувство прекрасного и сейчас пойдёт жаловаться в ООН на нарушение эстетических прав человека. А его плавки, надо полагать, сделаны из кожи единорога, политой слезами ангелов?

— Знаешь, Полякова, ты здесь смотришься удивительно... органично, — делает паузу, пробуя слово на вкус. — Словно курьерша из «Самоката», которая случайно перепутала адрес и решила, что этот бассейн — общественная купальня в Капотне. Твой купальник — протест против эстетики или просто крик о помощи?

— Мой купальник выполняет свою главную функцию: прикрывает тело, — чеканю, захлопывая учебник. — В отличие от твоего самомнения, которое не прикроешь даже всеми акциями Газпрома. И кстати, я здесь не развлекаюсь, а готовлюсь к зачёту, на который не попала из-за тебя! В то время как ты просто коптишь небо за бабушкин счёт, надеясь, что папины связи исправят твою академическую импотенцию.

Егор приподнимает бровь. В его глазах вспыхивает азарт. Начинаю понимать, что он обожает эти словесные дуэли: они для него как утренний эспрессо.

— О, мы заговорили терминами? — подаётся вперёд, сокращая расстояние. — Послушай, Вася. Ты можешь сколько угодно обкладываться пыльными книгами и строить из себя аристократку духа, но для этого мира ты всегда останешься девчонкой из хрущёвки, которая умеет только варить латте и пакостить с крахмалом. Ты притворяешься, что тебе здесь место, но твои мозолистые костяшки говорят об обратном. Ты работаешь, я потребляю. Таков закон пищевой цепочки.

— Твоя пищевая цепочка закончится там же, где и фильтр этого бассейна, если ты не перестанешь его убивать своим присутствием, — огрызаюсь я.

Словно по заказу, со стороны небольшой бетонной пристройки, где прячется насосная система, раздаётся надрывный, душераздирающий скрежет. Звук напоминает предсмертный стон железного монстра, которому в горло засыпали ведро щебня. Вода в бассейне перестаёт циркулировать, и на зеркальной глади замирает пара упавших листьев.

— Видишь? — победоносно указываю на будку. — От одного твоего присутствия техника сходит с ума и кончает жизнь самоубийством!

— Что за звук? — Егор морщится, словно от зубной боли. — Бабушка говорила, что здесь всё высшего класса.

— «Высший класс» только что приказал долго жить, — вскакиваю с шезлонга, ощущая привычный азарт. — Фильтр забился или полетел подшипник. Если сейчас не прочистить, через час вода превратится в суп с хлоркой, и твои драгоценные плавки «электрик» можно будет использовать как тряпку.

— И что ты собираешься делать? Вызывать фиксиков? — Егор лениво откидывается назад, но я вижу, как он следит за каждым моим движением.

— Я собираюсь делать то, что такие, как я, делают всегда: чинить то, что такие, как ты, ломают своим бездействием, — хватаю свою безразмерную рубашку, накидываю её на плечи, не застёгивая, и направляюсь к насосной будке. Завьялов, к моему удивлению, поднимается и идёт следом, сохраняя дистанцию, полную молчаливого скепсиса.

Внутри будки царит атмосфера филиала преисподней. Духота, густой запах хлора, смешанный с ароматом перегретого масла и старого металла. Лампочка под потолком тускло освещает хитросплетение труб и дрожащий, вибрирующий агрегат в центре. Фильтр бьётся в конвульсиях, издавая тот самый скрежет, от которого зубы сводит.

— Уйди, Завьялов, здесь тесно для двоих, — бросаю, отыскивая на полке старый гаечный ключ.

— Я просто хочу посмотреть, как ты проиграешь в битве с куском железа, — прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. Контровой свет падает ему в спину, превращая его фигуру в тёмный, мощный силуэт.

Сбрасываю рубашку на грязный пол: в купальнике здесь работать сподручнее, хоть кожа и мгновенно покрывается испариной. Втискиваюсь в узкую щель между вибрирующим баком и бетонной стеной. Теснота чудовищная. Горячий металл обжигает кожу на бедре, а шершавый бетон царапает спину. Каждый вдох приносит порцию раскалённого воздуха. Ощущаю себя сарделькой, которую засунули в гриль.

— Чёрт, гайка закисла, — ворчу, налегая на ключ всем весом.

Кожа скользит от пота, руки дрожат от напряжения. Я ощущаю его взгляд на своей спине. Он не просто смотрит: буквально ощупывает глазами линию плеч, изгиб талии. Воздух в будке сгущается, превращаясь в густой кисель из хлорки и напряжения.

— Помочь? — в его голосе появляется непривычно низкая, хрипловатая нотка.

— Справлюсь! — вскрикиваю, делаю резкий рывок, и в этот момент ключ срывается.

Пальцы с силой врезаются в острый край трубы. Боль прошивает руку до самого локтя. Шиплю, прижимая разбитые костяшки к губам, и невольно оборачиваюсь.

Егор стоит в шаге от меня. Он зашёл внутрь, и теперь пространство между нами сократилось до критического минимума. В полумраке его глаза кажутся совсем тёмными, почти чёрными. Смотрит на мою грязную щеку, на капли пота, бегущие по шее, на мои тяжело вздымающиеся плечи. На его лице мелькает выражение, похожее на ступор: видимо, в его вселенной девушки не держали в руках ничего тяжелее бокала с просекко. Но он тут же натягивает привычную маску превосходства.

— Ты вся в мазуте, Полякова, — шепчет, делая ещё шаг.

Запах кедра и бергамота здесь, в этом душном подземелье, кажется инородным и сводящим с ума. Моё сердце пускается в галоп: хотя какая тут физическая нагрузка, когда я уже закончила с гайкой?

— Рабочая грязь, — пытаюсь вернуть голосу уверенность, но он предательски дрожит. — Тебе не понять. Ты привык к чистоте.

Поворачиваюсь обратно к фильтру, из последних сил налегаю на гайку. Раздаётся победный щелчок. Резьба поддаётся, быстро откручиваю клапан, выпускаю лишний воздух и прочищаю забившийся сетчатый мешок. Гул агрегата мгновенно меняется на ровное, довольное урчание. Победа.

— Откуда? — вдруг спрашивает он.

— Откуда что? — выпрямляюсь, пытаясь вытереть руки о край купальника, но делаю только хуже, размазывая смазку по бедру.

— Откуда ты всё умеешь? Гайки, фильтры, кофемашины... Ты же девчонка. Должна думать о маникюре и о том, как удачно выйти замуж, а не о подшипниках.

Смотрю ему прямо в глаза, и на мгновение маска сарказма спадает.

— Из жизни, Егор, где если ты сама не починишь кран, он будет течь, пока не затопит соседей снизу. Где нет Альфреда, который вызовет мастера, и нет безлимитной карты, чтобы оплатить любой каприз. Умение справляться самой — моя единственная страховка от этого мира.

Мы стоим в этом тесном, раскалённом пространстве, и шум работающего насоса кажется далёким гулом прибоя. Егор смотрит на меня так, словно видит впервые. Смотрит на человека, а не на курьершу или «золушку с зубами».

Я направляюсь к выходу, но он не двигается. Дверной проём слишком узкий, а он занимает его почти целиком. Чтобы пройти, мне нужно буквально втереться в него.

— Дай пройти, — выдыхаю.

Делаю шаг, пытаясь проскользнуть мимо, и моё плечо касается его груди. Кожа к коже.

Время замирает.

Его рука вдруг взлетает и ложится мне на талию. Прикосновение-клеймо. Большой палец упирается прямо в ложбинку над бедром. Всё моё внимание стягивается к этому касанию.

Замираю, словно боюсь разрушить хрупкое равновесие, и мое лицо оказывается так близко к его шее, что я чувствую тепло его кожи. Дышу часто, коротко, будто только что выбежала на финишную прямую, и в этой моей беспомощной прерывистости есть что-то почти жалкое. Он делает глубокий вдох, и я всем телом ощущаю, как напрягаются мышцы его груди, к которой едва касаюсь плечом. От него исходит смешанный аромат хлорки, солнечного тепла и этого до безумия дорогого парфюма, который словно создан, чтобы сводить меня с ума. Коктейль «Смерть моему самообладанию».

Егор медленно опускает голову. Его взгляд скользит с моих глаз к капельке пота на виске, а потом замирает на моих губах. Невольно облизываю их и вижу, как темнеют его зрачки, поглощая радужку. В этот момент я понимаю, что он сейчас меня поцелует.

И самое страшное: я этого хочу.

Всё моё тело превращается в одну натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения. Между нами столько напряжения, что хватило бы осветить весь элитный посёлок вместе с охраной и собаками.

Он наклоняется ещё ниже, я ловлю вкус его дыхания: мята и неуловимо мужское, пьянящее. Ещё сантиметр — и...

Егор резко отстраняется, словно обжёгся. Его рука падает с моей талии, и пальцы на мгновение сжимаются. Он проводит другой рукой по волосам, оставляя там влажные следы.

— Иди... умойся, Полякова, — бросает, глядя куда-то в сторону. В его голосе хрипотца, будто он только что пробежал кросс. — На тебя смотреть больно. Грязная, как чертёнок.

Разворачивается и быстро выходит из будки, скрываясь в ярком солнечном свете.

Я остаюсь стоять в полумраке, прислонившись спиной к дрожащему фильтру. Сердце колотится где-то под рёбрами, мешая дышать. На моей талии до сих пор горит то место, где он меня держал. Фантомный отпечаток его ладони пульсирует, словно второе сердце.

— Идиот, — шепчу я, но в этом слове нет привычной злости. Только растерянность...