Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 8.1

ЕГОР

Мой язык официально объявил независимость и покинул чат. Он превратился в кусок обгоревшего гипсокартона, который я безуспешно пытаюсь реанимировать ледяными сливками прямо из пакета. Кайенский перец — это не приправа, это орудие массового поражения в руках городской партизанки.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу панорамного окна в своей комнате. В горле полыхает филиал ада, а в голове зреет план кровавой мести. Я, Егор Завьялов, человек, который разгонял скуку на закрытых вечеринках Монако, только что был унижен девчонкой в футболке с котом-астронавтом.

Унижен. И, что самое паршивое, заинтригован.

Её взгляд в тот момент, когда я горел заживо, был полон такого искреннего триумфа, что на секунду я даже забыл, как дышать. И дело было не только в перце. В этой курьерше огня больше, чем во всех моделях из моей телефонной книги вместе взятых. Те были как диетические хлебцы — красиво упакованы, но на вкус как пенопласт. А Полякова... она как этот чертов перец. Обжигает до слез, но хочется еще.

— Егор! — голос бабушки Элеоноры доносится с первого этажа, прерывая мои мазохистские раздумья. — Хватит любоваться своим прессом в зеркале, у нас забился слив в садовом фонтане! Альфред уехал за продуктами, так что твой выход, мой юный реставратор.

Рычу в пустоту. Наказание продолжается.

Оставшуюся часть дня я провожу в самом унизительном положении, какое только можно представить для наследника империи. Я стою на коленях в грязи у фонтана, пытаясь выковырять из трубы какую-то слизистую дрянь. Солнце печет затылок, пот катится по спине, и с каждым движением гаечного ключа я чувствую, как мои мышцы наливаются усталостью.

В какой-то момент наклоняюсь ниже, чтобы достать застрявший комок листвы, и вижу свое отражение в мутной воде. Лицо в грязных потеках, волосы слиплись от пота, руки по локоть в иле. Не наследник империи, а чумазый работяга. Обычный человек, который не стоит ни копейки без папиных денег и бабушкиных связей.

На смену привычной злости приходит пустота. Я заперт не просто физически в этом доме, а в безвыходной ловушке между навязанной мне ролью и тем, кем отчаянно хочу стать.

— Эй, мастер! — голос Поляковой разносится с террасы. — Не перетрудись, а то вдруг еще одна баночка с «корицей» случайно откроется от твоего тяжкого вздоха.

Её слова бьют не по гордости. Они бьют по свежей ране, которую я только что себе вскрыл, глядя в эту проклятую воду. Потому что она видит меня именно таким — жалким, униженным, беспомощным. И смеется.

Разворачиваюсь, вытирая пот предплечьем. Она сидит рядом со своей бабушкой. На ней эти дурацкие короткие шорты, и когда она наклоняется, чтобы поправить подушку, моя челюсть непроизвольно сжимается.

Где-то на периферии зрения постоянно мелькает она. Василиса. Я чувствую её взгляд на своей спине. Ощущаю его почти физически, как прикосновение теплой ладони. Она смотрит, как играют мышцы на моих плечах, как я вытираю пот. Я знаю это. Чувствую, как в воздухе между нами сгущается электричество.

— Занимайся своей литературой, Полякова! — кричу в ответ, не оборачиваясь. — А то пересдачу завалишь и придется тебе до пенсии коробки на велосипеде возить.

— Уж лучше коробки, чем чужие капризы за бабушкин счет! — парирует она.

Эта девчонка методично уничтожает моё самолюбие, заставляя стискивать зубы до онемения в челюсти, так что к вечеру я остаюсь выжатым как лимон, злым как чёрт и насквозь пропахшим тиной.

Душ приносит облегчение, но не покой. Я лежу в темноте своей комнаты, глядя в потолок, и слушаю звуки за дверью. Шорох шагов, скрип половиц, приглушенный смех бабушек внизу. И её присутствие. Она прямо там, через три метра коридора.

В голове сам собой складывается план, простой до примитивности и оттого совершенно идеальный. Говорят, месть хороша холодной, но в моих обстоятельствах подойдет и просто грязная.

В полночь, когда дом погружается в сонную одурь, бесшумно выскальзываю из комнаты. В руках у меня мои «рабочие» кроссовки — те самые, в которых я сегодня штурмовал фонтан. Они покрыты слоем подсохшей грязи, пахнут тиной и выглядят как два дохлых енота.

Идеально.

На цыпочках подхожу к двери Василисы. Устанавливаю их прямо на пороге, под углом сорок пять градусов. Если она выйдет из комнаты в своей обычной манере — то есть со скоростью пушечного ядра — она гарантированно зацепится за эти «артефакты» моего трудового дня.

Представляю, как она спотыкается, как ругается своим тихим шепотом, и на моих губах расплывается хищная ухмылка. Спи спокойно, курьерша. Завтрак будет по моим правилам.

Утро начинается с того, что я просыпаюсь раньше будильника. Азарт подстегивает лучше любого кофе. Быстро натягиваю домашние штаны, те самые серые, с которых вчера соскребал фисташки, и замираю у двери, прислушиваясь.

Жду.

Пять минут ожидания растягиваются в десять, превращаясь в маленькую липкую вечность, от которой сердце колотится где-то под самым горлом. Наконец, за дверью напротив раздаётся движение. Сонное бормотание сменяется скрипом шкафной дверцы, и вот уже тяжёлые шаги направляются прямо к выходу.

Пора.

Медленно нажимаю на ручку своей двери, рассчитывая время до секунды. Дверь Поляковой распахивается одновременно с моей.

— Да чтоб тебя… — слышу её вскрик.

Глухой удар о мои кроссовки. Звук споткнувшегося тела. Василиса вылетает, взмахнув руками, как подбитая птица. Её инерция огромна, глаза расширены от испуга, рот приоткрыт в немом «о-о-ой».

Я выхожу в коридор в тот самый миг, когда она теряет равновесие.

Всё происходит как в замедленной съемке. Она летит прямо на меня. Я инстинктивно выставляю руки, чтобы поймать этот снаряд.