Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 9

ВАСИЛИСА

Сбегаю по лестнице так быстро, словно за мной гонится стая голодных коллекторов. Пульс отдаёт в висках барабанной дробью, а на коже в том самом месте, где Егор коснулся меня своими пальцами, до сих пор горит невидимое клеймо. Мажор ходячий — натуральная диверсия против моего здравого смысла. Его запах, смесь кедра и чистого нахальства, застрял в моих лёгких, и я никак не могу его выкашлять.

— Соберись, Полякова, — шепчу себе, пролетая мимо огромного зеркала в позолоченной раме. — Ты кремень. Аристократка духа с гаечным ключом наперевес. А он просто избалованный павлин с кубиками пресса, нарисованными в фотошопе самой природой.

Но природа явно была в ударе, когда рисовала Егора Завьялова. Кубики там самые настоящие, и они только что впечатались в мою память с чёткостью лазерной гравировки. Нужно срочно переключить внимание. Месть ведь не только холодное блюдо, но ещё и отличный способ сублимировать сексуальное напряжение в конструктивное вредительство.

Мои ноги сами несут меня в сторону прачечной. Комната со стиральными машинами напоминает отсек космического корабля, где всё вылизано до хирургического блеска. Хромированные барабаны сияют так ярко, что в них можно разглядеть собственное помятое отражение. На полках ровными рядами стоят бутылочки с гелями, кондиционерами и какими-то эликсирами для сохранения мягкости кашемира, собранного девственницами на склонах Гималаев.

И посреди всего этого великолепия стоит корзина с его вещами.

Замираю, глядя на стопку аккуратно сложенного белья. Брендовые боксеры из тончайшего хлопка. Выглядят так мягко, будто сотканы из облаков и обещаний красивой жизни. Мои пальцы касаются ткани, и я на секунду представляю… Нет! Стоп! Никаких фантазий о том, как эта ткань облегает его бёдра.

Взгляд цепляется за большую жестяную банку в углу. «Натуральный экстра-крахмал для воротничков и парадных скатертей». О да. Бабуля всегда говорила, что хорошая хозяйка должна уметь накрахмалить салфетку так, чтобы об неё можно было порезаться. Посмотрим, насколько хорошая хозяйка получится из меня.

Действую быстро и чётко, как подпольный хирург на тайной операции. Развожу концентрат в небольшом тазу, превращая его в липкое белое варево. Окунаю туда его любимые чёрные боксеры. Ткань жадно впитывает раствор. Теперь главный этап. Включаю утюг на максимум и начинаю проглаживать мокрый хлопок. Под подошвой утюга раздаётся характерное шипение, по комнате разносится запах горячего крахмала, напоминающий о бабушкиных киселях и школьных линейках.

Через десять минут в моих руках оказывается уже не бельё, а кусок бронированного картона. Пробую согнуть край, и он сопротивляется с гордым хрустом свежеиспечённого багета. Если Егор наденет это, он превратится в средневекового рыцаря, у которого из доспехов остались только самые важные детали. Эпическая битва между его нежной кожей и моей волей к победе обеспечена.

С опаской выхожу из прачечной и крадусь наверх. Шум воды доносится из ванной. Егор в душе. Вот мой шанс.

Прокрадываюсь по коридору второго этажа, прижимая к груди свои «орудия пыток». Из ванной комнаты доносится приглушённое пение. Он поёт что-то на английском, голос бархатный и пугающе чистый. Ну конечно, он ещё и поёт как бог. Ненавижу его.

Дверь в общую уборную приоткрыта. Вот же самоуверенный хам! Но мне сейчас только на руку. Внутри клубится пар, пахнет дорогим мужским гелем для душа и чем-то тропическим. Быстро, стараясь не дышать, подхожу к полке, где лежит его сменная одежда. Аккуратно заменяю чистые труселя накрахмаленными «доспехами», а чистые бросаю в корзину для грязного белья.

Рёбра сдавливает от напряжения. Я ощущаю себя шпионом в тылу врага. Секунда — и я уже снаружи, бесшумно прикрываю дверь.

Теперь засада.

Ныряю за тяжёлую бархатную портьеру в конце коридора. Она пахнет пылью, лавандой и деньгами. Здесь темно и уютно. Замираю, превратившись в одно большое ухо.

Минуты тянутся медленно. Наконец шум воды стихает. Слышны звуки шагов по плитке, хлопанье дверцы шкафчика. Представляю, как он вытирается, как берёт в руки мои «сюрпризы». В голове всплывает картинка его недоумённого лица, когда он поймёт, что его трусы обрели собственное мнение и жёсткую жизненную позицию.

Дверь ванной распахивается.

Я вцепляюсь пальцами в край шторы, затаив дыхание. Появляется Егор. Он одет в брендовые джинсы и облегающую футболку, но что-то в его облике неуловимо изменилось. Он идёт… странно.

Его походка напоминает сломанного робота из фильмов восьмидесятых или оловянного солдатика, которому забыли смазать шарниры. Ноги двигаются так, будто они заключены в невидимые гипсовые корсеты. С каждым шагом раздаётся едва слышный, но отчётливый хруст. Хрусть-хрусть. Хрусть-хрусть.

Кусаю губы до боли, чтобы не расхохотаться в голос. Зрелище стоит всех моих страданий. Гордый мажор, наследник империи, передвигается по коридору так, словно у него между ног зажат лист фанеры. Его лицо при этом выражает такую степень сосредоточенного страдания, что я едва не скатываюсь на пол от восторга.

Егор останавливается прямо напротив моей портьеры. Его спина напряжена, плечи приподняты.

— Полякова, — раздаётся его голос. Подозрительно спокойный. Но в этом спокойствии угадывается приближающееся цунами. — Я знаю, что ты здесь. От тебя пахнет утюгом и дешёвым коварством.

Замираю. Как он меня почувствовал? Я же почти не дышу!

— Выходи, — командует он, и болезненная нотка всё-таки прорывается наружу. — Или я клянусь, заставлю тебя лично разглаживать это… это изделие из железобетона.

Медленно отодвигаю край шторы и выхожу на свет. Стараюсь сохранить лицо кирпичом, но губы предательски подрагивают.

— Ой, Егор, а что это с твоей походкой? — спрашиваю самым невинным тоном, на который только способна. — У тебя что, суставы заклинило от избытка аристократизма? Или решил примерить образ Робокопа перед завтраком?

Егор смотрит на меня своими холодными глазами, в которых сейчас мечутся молнии.

— Ты хоть представляешь, — цедит сквозь зубы, — что это ощущается так, будто меня пытаются кастрировать с помощью наждачной бумаги и оригами?

Он пытается слегка согнуть ногу в колене, чтобы продемонстрировать масштаб трагедии, но вместо этого всё его тело качается вбок с тем же грациозным хрустом.

— Видишь?! — шипит, едва не потеряв равновесие. — Я даже присесть не могу! Если сейчас начнётся пожар, я сгорю здесь самым нелепым образом в истории человечества!

Не выдерживаю. Громкий, истерический смех вырывается из моей груди. Я сгибаюсь пополам, хлопая себя по коленям.

— Оригами! — задыхаюсь. — Железный… железный дровосек! Егор, ты просто… ты просто шедевр прикладного искусства!

— Смейся, смейся, — делает шаг ко мне, и звук «хрусть» раздаётся особенно громко. — Знаешь, я долго думал, как мне поступить. Сначала хотел тебя придушить. Потом — вывезти вместе с твоей бабушкой и её томиком Байрона, но потом я понял одну вещь.

Завьялов останавливается в шаге от меня. Я перестаю смеяться, веселье мгновенно сменяется предчувствием чего-то опасного. От него исходит жар, а в глазах появляется тот самый тёмный, первобытный блеск, который я уже видела пару раз.

— И что же ты понял? — спрашиваю, пытаясь отступить назад, но портьера за моей спиной блокирует путь.

— Я понял, что комфорт — понятие относительное, — шепчет, наклоняясь так близко, что я вижу каждую ресничку на его глазах. — И если ты так сильно хотела, чтобы я почувствовал твёрдость… что ж, ты своего добилась. Но знаешь, в чём главная проблема твоей диверсии?

— В чём? — голос садится до шёпота.

— В том, что я терпеть не могу ограничения, — Егор медленно кладёт руки на пояс своих штанов, пальцами цепляясь за пуговицу. — И раз уж ты превратила моё бельё в орудие пыток, я решил, что оно мне больше не нужно.

Мои глаза расширяются.

— Ты что делаешь? — выдыхаю. Жар приливает к лицу с такой силой, что на нём можно жарить яичницу.

— Избавляюсь от лишнего, Полякова. Ведь ты же сама хотела, чтобы я отбросил свои мажорские замашки, верно? Считай это актом доброй воли. Лучше я буду ходить совсем без белья, чем позволю тебе издеваться над моим достоинством с помощью крахмала.

Его пальцы расстёгивают пуговицу, и джинсы опасно съезжают на сантиметр, открывая вид на напряжённые мышцы пресса, уходящие под кромку… о боже, под кромку этих картонных монстров. Взгляд цепляется за эту полоску кожи, и все мысли вылетают из головы. Пропадают все остроты, все планы мести. Остаётся только животный инстинкт: бежать или остаться?

— Ты… ты не посмеешь! — вскрикиваю, хотя сама уже ни в чём не уверена. — Тут же бабушки! Альфред! Прислуга!

— Бабушки на террасе, Альфред в гараже, — Егор растягивает губы в порочной ухмылке, от которой у меня подкашиваются колени. — А мы здесь одни. И ты сейчас увидишь последствия своей «крахмальной войны» во всей красе.

Штаны опускаются ещё ниже, открывая рельеф его бёдер. Понимание того, что он действительно собирается сделать это прямо здесь, обрушивается на меня со скоростью молнии. Голова отключается. Инстинкты берут верх.

— Псих! Ты ненормальный! — воплю, зажмуриваясь.

Разворачиваюсь на месте и, не открывая глаз, бросаюсь в сторону лестницы. Я лечу вниз, перепрыгивая через ступеньки, едва не сбивая по пути напольную вазу эпохи династии Мин или какого-нибудь другого китайского императора.

— Полякова! — доносится мне в спину его смех, теперь уже громкий, торжествующий и совершенно не страдальческий. — Куда же ты? Спектакль только начался! Я ещё даже не раскланялся!

Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь на кухне. Хватаюсь за край стола, пытаясь выровнять дыхание. Грудная клетка ходит ходуном, будто я только что пробежала марафон. Перед глазами до сих пор стоит образ Егора, расстёгивающего штаны с видом победителя.

Вторая битва за утро. И я снова бегу, поджав хвост.

Но на губах у меня всё равно блуждает дурацкая, совершенно неуместная улыбка. Потому что, чёрт возьми, это было смешно. И потому что теперь я точно знаю: в этой войне пленных брать не будут.

— Ну погоди, Завьялов, — шепчу, вытирая пот со лба. — Крахмал был только разминкой. Следующий раунд будет по моим правилам.

Открываю холодильник и достаю пакет с молоком. Руки всё ещё дрожат, а в голове вертится только одна мысль, от которой лицо снова обдаёт жаром: он бы действительно их снял?

Тьфу, Полякова! О чём ты вообще думаешь?