Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 7

ВАСИЛИСА

Утро встречает меня ароматом свежеобжаренных зерен и предчувствием грандиозной катастрофы. Я стою на кухне Элеоноры Карловны, больше похожей на пульт управления межгалактическим крейсером, чем на место для варки борща. Кофемашина сияет хромированными боками, отражая мой сонный вид и воинственный блеск в глазах.

Вчерашняя победа с орешками до сих пор греет душу, словно глоток горячего шоколада в промозглый день. Конечно, я понимаю, что ответка прилетит. Егор Завьялов не из тех, кто подставляет вторую щеку, если ему на первую высыпали мусор. Но пока счет один-ноль в мою пользу, и это чертовски приятно.

Тяжелые шаги по мрамору заставляют меня выпрямиться. Егор вваливается в кухню ровно в тот момент, когда я настраиваю помол. От него пахнет кедром, бергамотом и бесконечным, невыносимым самомнением. Он не идет — несет свое тело в пространстве так, будто каждый атом кислорода обязан ему за аренду.

На нем только черные спортивные штаны, сидящие опасно низко на бедрах. Никакой футболки. Голый рельефный торс, на котором кубики пресса прорисованы четче, чем мои планы на жизнь. Широкие плечи, узкая талия, эта идеальная V-образная линия, которую так любят фотографировать для обложек глянцевых журналов.

Стараюсь не смотреть ниже его подбородка, но предательский взгляд сам собой соскальзывает по гладкой коже, по дорожке темных волос, исчезающей за резинкой штанов. Щеки мгновенно заливает краска. Проклятье. Мое тело меня предает.

— Эй, курьерша, — бросает он, не утруждая себя приветствием. Голос у него после сна хриплый, густой, как патока, и это раздражает еще сильнее, потому что звучит до неприличия сексуально. — Хватит пялиться на мои мышцы, ты их не заслужила.

Оборачиваюсь к нему, сжимая в руке холдер с такой силой, будто это рукоять меча.

— Твое самомнение скоро вытеснит нас всех из этого дома, — чеканю каждое слово. — Я просто пытаюсь понять, сколько времени тебе понадобится, чтобы надеть одежду в приличном обществе.

Завьялов хмыкает, усаживаясь на высокий барный стул. Его поза — воплощение ленивой грации хищника, который знает, что находится на вершине пищевой цепочки. Он барабанит длинными пальцами по полированному дереву столешницы, и я невольно отмечаю, какие у него красивые кисти. Руки человека, который никогда не держал ничего тяжелее айфона последней модели.

— Приличное общество — это моя бабушка, — щурится, глядя на меня в упор. — А ты здесь для сервиса. Так что сделай мне двойной эспрессо на миндальном молоке. Температура пены — ровно шестьдесят пять градусов. Сверху присыпь корицей. И не дай бог он будет горчить. Я чувствую малейшее отклонение в экстракции.

О, как мы заговорили. Бариста-самоучка в пятом поколении. Кофейный сомелье со стажем две недели.

— Желание господина — закон для прислуги, — приседаю в издевательском реверансе, едва не задевая краем своей растянутой футболки край плиты.

Ухмыляется, ничего не отвечая, и с демонстративной небрежностью берется за телефон, лениво прокручивая ленту, будто меня и вовсе нет. Я для него не человек, а часть обстановки — что-то вроде стула или кофемашины на заднем плане.

Ну что ж, игра началась. Посмотрим, кто выдержит дольше.

Я приступаю к магии. Кофемашина послушно урчит, наполняя кухню божественным ароматом. Перемалываю зерна, утрамбовываю таблетку в холдере с профессиональной точностью. Тонкая струйка густого, темно-золотистого крема наполняет маленькую чашку. Совершенство. Миндальное молоко под паром превращается в шелковую, глянцевую пену идеальной консистенции. Я бариста со стажем, работала в трех кофейнях, и этот кофе мог бы стать лучшим в его никчемной, избалованной жизни.

Если бы не одна маленькая деталь.

Достаю из шкафчика баночку. Вчера вечером, пока все спали, я провела небольшую ревизию специй. Красный кайенский перец самого тонкого помола выглядит почти идентично коричной пыли. Почти.

Открываю крышку. Острый, въедливый запах щекочет ноздри. Пульс учащается, а к кончикам пальцев прилипает влага. Я понимаю, что иду на огромный риск. Затея граничит с чистым безумием. Если Элеонора Карловна узнает, меня выставят отсюда быстрее, чем можно сказать «саботаж».

Но образ Егора, который унижал меня, швырял мне деньги как нищенке, всплывает перед глазами. И рука сама тянется к баночке.

Щедро, от всей души, посыпаю белоснежную пенку «корицей». Красноватая пыль ложится изящным, почти художественным узором. Красота, достойная нельзяграма. Красота, которая через минуту превратится в персональный ад для одного мажора.

Ставлю чашку перед ним на блюдце. Наши пальцы случайно соприкасаются на холодном фарфоре. Короткая искра пробегает по моей руке до самого плеча. Жар от его кожи кажется невозможным. Егор замирает, откладывая телефон. Его зрачки на мгновение расширяются, превращая радужку в узкое кольцо вокруг бездны.

Мы замолкаем и смотрим друг на друга. Воздух между нами натягивается, как струна.

— Ваш кофе, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он берет чашку, и я замечаю, как напряглись мышцы на его предплечье. Красивые руки с длинными пальцами. Черт. Сосредоточься, Вася.

Егор делает глубокий вдох, втягивая аромат. Его ноздри трепещут. Глаза прикрываются на секунду в удовольствии. Потом он прищуривается, глядя на меня поверх фарфорового края, словно пытается просканировать мои мысли, добраться до самой сути. В его взгляде на долю секунды мелькает подозрение.

В груди на мгновение становится пусто. Все. Сейчас раскусит. Сейчас откажется пить. Или, что еще хуже, заставит меня сделать глоток первой, как в средневековых фильмах про отравителей.

Но нет.

Искушение перед идеально приготовленным напитком и собственное высокомерие побеждают. Он уверен, что я не посмею. Уверен, что он здесь главный.

И эта его уверенность сейчас сгорит синим пламенем.

Егор подносит чашку к губам. Делает уверенный глоток.

Я задерживаю дыхание, считая удары собственного сердца. Раз. Два. Три.

Лицо Егора меняется, как в замедленной съемке. Сначала на нем застывает выражение почти религиозного блаженства — глаза закрываются, губы расслабляются. Секунда. И это блаженство сменяется первобытным ужасом.

Кожа приобретает пугающий пунцовый оттенок, стремительно переходящий в свекольный. Глаза распахиваются так широко, что, кажется, сейчас выкатятся из орбит. Наполняются слезами. Вены на шее вздуваются.

— Кхм… а-а-а-а! — он выплевывает остатки кофе обратно в чашку, но поздно.

Слишком поздно.

Капкан захлопнулся. Пожар внутри него уже начался, и его не потушить.

Егор вскакивает так резко, что опрокидывает тяжелый дизайнерский стул. Грохот дерева о мрамор сливается с его задушенным, хриплым воплем. Он хватает ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. Его кадык ходит ходуном, он пытается что-то сказать, но из груди вылетает лишь свист, похожий на звук уходящего пара из неисправного котла.

Лицо становится мокрым от слез и пота. Он царапает горло пальцами, словно пытается вырвать оттуда огонь.

— Во… ды… — наконец выдавливает, указывая дрожащим пальцем на кран.

Потом хрипит, упираясь руками в столешницу и глядя на меня горящими от слез и ярости глазами:

— Полякова… ты что… совсем дикая? Из какой подворотни ты вылезла? У нас так… даже крыс… не травят!

Я стою, прислонившись к противоположной столешнице, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этим представлением с невозмутимостью буддийского монаха. Снаружи — сама невинность. Внутри меня все танцует джигу и запускает фейерверки. Дофамин бьет в голову, как игристое.

— Ой, кажется, я перепутала баночки, — произношу, разглядывая свои ногти. — Какая досадная, непростительная оплошность. Должно быть, это из-за раннего подъема. Знаете, мы, представители низших классов, не привыкли к комфорту и часто путаем специи. Особенно когда они так похожи по цвету.

Завьялов бросается к раковине, жадно глотая воду прямо из-под крана. Его кашель сотрясает стены кухни, отражается эхом от мраморных поверхностей. Он фыркает, разбрызгивая воду, и пытается буквально вымыть язык пальцами.

Проклятия, которые он пробует выговорить между глотками и приступами кашля, становятся для меня лучшей музыкой этого утра. Лучше любого топ-чарта. Лучше симфоний Моцарта, которые так любит моя бабуля Вера Павловна.

Наконец он отрывается от крана, весь мокрый, красный, трясущийся. На его торсе блестят капли воды. Волосы растрепались. Он выглядит так, словно только что пережил стихийное бедствие.

— Считай это объявлением войны, Полякова! — рычит, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Войны!

Глаза у него красные, влажные, но в них горит такой дикий азарт, такая ярость, что по моим рукам бегут колючие искорки.

Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Сокращает дистанцию до минимума. От него теперь пахнет не только кедром и бергамотом, но и жгучим перцем. Странная, дурманящая смесь.

Нависает надо мной, заставляя задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Блокирует пути к отступлению, упираясь ладонями в столешницу по обе стороны от меня. Я оказываюсь в ловушке из его рук, тела и запаха.

— Ты хоть представляешь, что я с тобой сделаю? — шепчет, наклоняясь к моему уху.

Его дыхание, все еще горячее и острое, обжигает чувствительную кожу на шее. Колени предательски слабеют. Между ног пульсирует неуместное тепло.

Что со мной не так? Почему меня заводит этот высокомерный, невыносимый мажор?

— Жду с нетерпением, — бросаю ему прямо в губы, хотя голос дрожит.

Его зрачки расширяются еще сильнее. Взгляд падает на мои губы. Задерживается там. Пространство между нами сжимается, давит, мешая дышать.

Мы стоим так близко, что я чувствую жар, исходящий от его голого торса. Вижу каждую каплю воды на его коже. Чувствую, как напряглись его мышцы. Наша игра перешла на новый уровень. Теперь это открытый вызов. Объявление войны.

И я готова принять его, даже если в итоге сгорю в этом пламени сама.

Егор резко отстраняется, словно его ударило током. Вылетает из кухни, на ходу вытирая лицо ладонью. Его шаги гулко отдаются по мраморному полу, потом раздается хлопок двери наверху.

Я остаюсь одна. Слышен только гул холодильника и стук моего собственного сердца. Смотрю на брошенную чашку, мокрые следы на столешнице и опрокинутый стул.

Мои руки дрожат — мелко, едва заметно, но этому дрожанию явно не хватает страха, чтобы оправдать себя. Это адреналин. И еще что-то, что застряло в груди, как заноза. Что-то от того, как близко было его лицо, от того, как аромат его кожи заполнил все пространство между нами, от того взгляда, что скользнул по моим губам, будто невидимая рука.

На какую-то жалкую долю секунды, когда его голос задел мое ухо, вместо того чтобы оттолкнуть его, мне вдруг захотелось притянуть ближе. Узнать, каковы его губы на вкус, дотронуться до них, провести пальцами по этим идеальным линиям пресса, почувствовать силу, с которой его пальцы обхватят мою талию.

Тьфу, Вася! Соберись, немедленно!

Он враг. Горячий, полуголый, пахнущий как гребаный эдемский сад, но враг. Мажор, который смотрел на меня как на прислугу. А реакция моего тела — всего лишь химия. Гормоны. Инстинкт размножения, который не разбирается в социальных статусах.

Ничего личного.

Выпрямляюсь, приглаживаю футболку, собираю волосы в пучок покрепче. На губах играет торжествующая улыбка, которую я не могу сдержать.

Второй раунд за мной, мажор.

Посмотрим, на сколько тебя хватит.