Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 17

ВАСИЛИСА

Я всё ещё стою посреди его спальни в своём нелепом худи, Егор полубогом возвышается надо мной с голым торсом и взъерошенными волосами. Наша только что скреплённая рукопожатием коалиция «Обиженные и Оскорблённые» трещит по швам, не успев просуществовать и минуты.

— Я первая раскрыла заговор, — не уступаю, всё ещё вцепившись в его руку, как в единственный спасательный круг. — Значит, право первой ночи, то есть, первого режиссёрского решения, моё. Мы идём на завтрак.

Завьялов снисходительно хмыкает, и этот звук рокочет где-то глубоко в его грудной клетке.

— Гениальный план, Полякова. Надёжный, как швейцарские часы. Я бы сам не додумался. И в чём заключается твой коварный режиссёрский ход?

Отпускаю его ладонь, которая успела нагреться до температуры небольшого утюга. Делаю шаг назад, чтобы увеличить безопасную дистанцию и вернуть в голову способность мыслить. Вид его пресса с близкого расстояния определённо мешает стратегическому планированию.

— Мы спускаемся к ним вместе. И не просто спускаемся, а разыгрываем первый акт пьесы «Любовь нечаянно нагрянет». Нужно показать им, что их гениальный план сработал. Чтобы они расслабились, потеряли бдительность и заплатили нам моральную компенсацию в виде ведра мороженого.

Егор скрещивает руки на груди. Мышцы на его предплечьях напрягаются, и я на секунду зависаю, изучая сложный рельеф. Так, Полякова, соберись. Ты здесь не для разглядывания анатомического атласа.

— Неплохо для дебюта, — лениво тянет он, подходя к шкафу. — Но не хватает деталей. Драматургии. Они должны не просто поверить, они должны захлебнуться от восторга и собственного триумфа.

Завьялов достаёт простую чёрную футболку и натягивает её через голову. Я с сожалением отмечаю, что вид был лучше без неё.

— Я предлагаю усилить эффект, — продолжает он, поворачиваясь ко мне. — Спускаемся, держась за руки.

Моё сердце делает кульбит и проваливается куда-то в район пяток. Держаться за руки. Простое действие, которое в нашем контексте приобретает масштаб спецоперации государственной важности. Придётся снова его касаться. Добровольно. Изображая то, от чего я вчера бежала, как от огня.

— Принято, — соглашаюсь, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что ещё, маэстро?

— На завтраке я буду вести себя как полный идиот, сражённый стрелой Амура. Отодвину стул, пододвину тарелку, буду смотреть на тебя влюблёнными глазами телёнка. Твоя задача — томно вздыхать, краснеть и всячески изображать трепетную лань. Справишься?

Язвительная ухмылочка появляется на его губах. Ах ты, гад. Он издевается, отлично зная, что я скорее похожа на дикобраза, чем на лань.

— Не волнуйся за меня, Завьялов. У меня за плечами годы выступлений на школьных утренниках. Я могу изобразить и трепетную лань, и утомлённого нарзаном суслика. Главное, чтобы ты сам не переиграл со своим телёнком.

— Посмотрим, кто кого, Полякова, — и снова протягивает мне руку.

Я смотрю на его растопыренные пальцы, на широкую тёплую ладонь и делаю глубокий вдох. Ну что ж, война так война. Вкладываю свою ладонь в его. Его пальцы тут же смыкаются, заключая мою руку в плотный, уверенный капкан. По телу пробегает знакомый разряд тока, и я мысленно даю себе подзатыльник. Просто театральный реквизит.

Наш совместный спуск по широкой лестнице особняка напоминает выход монаршей четы к подданным. Я стараюсь держать подбородок повыше, как учила бабушка, и плыть, а не идти. Завьялов рядом со мной движется с прирождённой грацией хищника, который снизошёл до прогулки с ручной пантерой.

Столовая встречает нас солнечным светом и ароматом свежей выпечки. За столом уже сидят наши заговорщицы. Обе с безупречными причёсками и в элегантных утренних нарядах. Они о чём-то оживлённо щебечут, но при нашем появлении резко замолкают.

На их лицах проступает целая гамма эмоций. Удивление сменяется плохо скрываемым интересом, а затем чистым, незамутнённым триумфом победителей. Они переглядываются так, будто только что выиграли в лотерею по меньшей мере миллион. Элеонора Карловна победоносно поджимает губы, а моя Вера Павловна прикладывает руку к сердцу, изображая приступ вселенского умиления. Актрисы погорелого театра.

Егор доводит наш спектакль до совершенства. Он подводит меня к столу и картинно отодвигает стул, как в старом голливудском кино.

— Прошу, Васенька.

От этого «Васеньки» кожу на спине покалывает тысячей крошечных иголочек. Хочется немедленно съязвить про уменьшительно-ласкательные суффиксы, но я только бросаю на него томный, благодарный взгляд из-под ресниц, как мы и договаривались. Сажусь на стул, ощущая себя главной героиней дешёвого романа.

— Спасибо, Егор, — шепчу с придыханием.

Бабушки следят за нами, не моргая, боясь пропустить хоть одну деталь этого великолепного утра. Завьялов садится рядом и пододвигает ко мне тарелку с самым румяным и аппетитным круассаном.

— Тебе нужно хорошо питаться, — говорит он с такой неподдельной заботой в голосе, что я сама почти начинаю верить. — Ты вчера так переволновалась.

— Ах, детки! — не выдерживает Вера Павловна. — Какое счастье видеть вас вместе! Моё сердце просто поёт!

— И не говори, Верочка, — подхватывает Элеонора Карловна, отпивая из фарфоровой чашки. — Егор, я давно не видела тебя таким… одухотворённым.

Егор бросает на меня взгляд, полный обожания. Я отвечаю ему робкой улыбкой. Кажется, мы номинируемся на «Оскар» за лучшую роль второго плана в чужой жизни. Протягиваю руку и «случайно» поправляю ему прядь волос, упавшую на лоб. Пальцы касаются его кожи, и он на мгновение замирает. Наши взгляды встречаются, и в глубине его глаз я замечаю нечто большее, чем просто актёрскую игру. Искру настоящего, что прорывается сквозь маску влюблённого идиота.

И тут...

Под столом его рука находит моё колено. Лёгкое, почти невесомое прикосновение сквозь ткань джинсов. Вздрагиваю всем телом, как от удара током. В сценарии такого не было. Жар от его пальцев мгновенно распространяется по ноге, поднимается выше, гонит кровь к щекам. Теперь мне даже не нужно играть смущение. Моё лицо пылает настоящим, а не наигранным румянцем.

Резко вскидываю на него глаза. Этот гад смотрит на меня с наглым, самодовольным видом, в его взгляде пляшут черти. Он видит, какой эффект произвело его действие, и наслаждается этим. Ах ты, провокатор!

— Всё в порядке, милая? — спрашивает он нарочито громко, чтобы слышали бабушки. — Ты вся покраснела.

— Всё… всё отлично, — выдавливаю из себя и с силой наступаю ему под столом на ногу.

Он чуть морщится, но самодовольной кривой ухмылочки с лица не убирает. На прощание его пальцы сжимают моё колено чуть крепче, посылая по телу новую волну предательского тепла.

После завтрака, который превратился для меня в настоящее испытание на выдержку, Элеонора Карловна, лучась от счастья, предлагает нам насладиться чудесной погодой у бассейна. Разумеется, мы не можем отказать. Идеальная декорация для второго акта нашего представления.

Переодеваюсь в свой единственный и неповторимый купальник и выхожу к бассейну, кутаясь в огромное полотенце, как в защитный кокон. Егор уже там. Он стоит у кромки воды в одних шортах, и солнце играет на каплях воды на его плечах и спине.

На террасе в плетёных креслах уже устроились наши главные зрительницы с бокалами холодного чая. Они делают вид, что читают журналы, но я готова поспорить, что у них припрятан где-то театральный бинокль.

— Иди сюда, — манит меня Егор из воды. — Вода чудесная.

— Я помню, — бросаю в ответ, скидывая полотенце.

Заставляю себя уверенно подойти к бассейну. Его взгляд скользит по моей фигуре, но в этот раз в нём нет того первоначального удивления, как в первый раз. Появилось иное. Оценивающее, но уже не как незнакомку, а как… свою? От этой мысли становится не по себе.

Спускаюсь в прохладную воду, и она приятно остужает разгорячённую кожу. Егор подплывает ближе.

— У нас зрители, Полякова, — шепчет он, когда его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. — Надо поддерживать градус романтики. Как насчёт урока плавания для особо одарённых?

— Я тебя утоплю, Завьялов, — шиплю в ответ, но послушно поворачиваюсь к нему спиной.

Его руки ложатся мне на талию, и я замираю. Его ладони обжигают даже сквозь прохладу воды.

— Расслабься, — шепчет он мне на ухо, и от его горячего дыхания кожу на шее покалывает. — Доверься мне. Я же твой герой.

Завьялов начинает показывать мне какие-то нелепые упражнения, но я совершенно не могу сосредоточиться. Всё моё внимание приковано к его рукам на моём теле, к его груди, которая касается моей спины при каждом движении, к его тихому голосу у самого уха. Мы играем спектакль, но моё тело, кажется, забыло прочитать сценарий и реагирует на всё по-настоящему.

В какой-то момент я не выдерживаю. Разворачиваюсь и со смехом брызгаю ему в лицо водой.

— Ах ты ж, русалка недоделанная! — рычит он, щурясь.

Начинается водяная битва. Мы гоняемся друг за другом, смеёмся и дурачимся, как дети. Я напрочь забываю про бабушек на террасе, про наш коварный план, про всё на свете. Остаётся только солнце, вода и он, смеющийся так искренне, как я никогда раньше не видела.

Внезапно он ловит меня. Его руки снова обвивают мою талию, прижимая к себе. Наше баловство прекращается. Мы стоим посреди бассейна, тяжело дыша, и смотрим друг другу в глаза. Смех замирает на его губах.

Его взгляд становится серьёзным, глубоким. В нём больше нет насмешки или игры. Только пристальное, почти гипнотическое внимание.

— Ты знаешь, Полякова, — шепчет он так тихо, что его слова тонут в плеске воды и слышны только мне, — а я начинаю входить во вкус.

Сердце на секунду сбивается с ритма. О чём он? О нашей игре? Или об ином?

Егор медленно наклоняется, и я замираю, словно вся вселенная вдруг сосредоточилась в этом мгновении. Его движения почти ленивы, но в них скрыта какая-то завораживающая уверенность. И, по правде признаться, я жду... поцелуя — яростного, требовательного, как тот, что обжёг меня вчера на террасе. Но вместо этого его губы едва касаются уголка моего рта, оставляя след, больше похожий на шёпот, чем на прикосновение.

Легко, невесомо, но до одури ощутимо.

Этот поцелуй-призрак, поцелуй-намёк сбивает с толку гораздо сильнее, чем открытая страсть. Он отстраняется, но продолжает держать меня, заглядывая в глаза, словно пытаясь прочесть мою реакцию, а я невольно облизываю губы, словно пытаясь поймать вкус этого прикосновения.