Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 2

ВАСИЛИСА

Если день начался с того, что тебя сбивает черный «Гелендваген», а заканчивается проваленным зачетом по античной литературе, логично предположить, что лимит неудач на сутки исчерпан.

Но у Вселенной на мой счет всегда были особые планы с пометкой «сюрприз».

Я вваливаюсь в нашу крошечную хрущевку, волоча за собой останки самоката. Воздух в коридоре кажется густым и тяжелым. Запах корвалола, смешанный с пыльной сладостью старых книжных переплетов, ударяет в нос, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Вцепляюсь пальцами в раму самоката, холодный металл впивается в кожу, не давая ногам подкоситься.

— Бабуля! — бросаю рюкзак на пол и, спотыкаясь, мчусь в комнату.

Вера Павловна, моя любимая бабушка, женщина, которая цитирует Шекспира наизусть и печет лучшие в мире шарлотки, восседает на стареньком диване. Восседает с истинно королевским достоинством, несмотря на то, что её правая нога покоится на горе подушек и выглядит как гигантский белый зефир.

Рядом, словно коршун над добычей, нависает наш участковый врач — уставший мужчина в мятом халате.

— Сложный перелом лодыжки, — констатирует он, захлопывая свой видавший виды чемоданчик. — Месяц в гипсе минимум. Никаких нагрузок, полный покой. Вера Павловна, я же вам говорил — оставьте стремянки молодежи!

— Голубчик, — бабушка поправляет съехавшую шаль с таким видом, будто это горностаевая мантия. — Мой Байрон стоял на верхней полке. Юношам свойственно стремиться ввысь, даже если это всего лишь книжный шкаф.

— Бабушка! — опускаюсь на колени перед диваном. Воздуха не хватает, в горле встает ком. Мой единственный родной человек. — Как же ты так?

— Ох, Васенька, — она театрально вздыхает, прикладывая тонкую ладонь к груди. Её глаза на секунду встречаются с моими, и в их глубине нет ни боли, ни слабости. Только холодный, ясный и острый блеск, как у ястреба, высматривающего добычу. Этот взгляд длится всего мгновение, прежде чем она снова превращается в беспомощную страдалицу. — Моя координация подвела меня. Видимо, я уже не та легкая лань, что танцевала вальс в консерватории.

Врач уходит, оставив на столе рецепты и ворох наставлений. Я сижу на скрипучем паркете, глядя на её загипсованную ногу, и в голове вместо цифр бешено крутится одна-единственная мысль. Холодные, надменные глаза и губы, презрительно цедящие: «Тебе не помешает». Если бы не этот ублюдок и его чертов «Гелендваген», я бы успела домой раньше. Я бы была здесь.

Шок отступает, и в голове запускается безжалостный калькулятор последствий: разбитый самокат означает прощание с курьерской работой, проваленный зачёт лишает меня стипендии, а необходимость постоянно находиться рядом с бабушкой в гипсе ставит под угрозу и смены в кофейне, и выгул собак.

Мы по уши в яме с тем, о чем приличные люди в слух не говорят, и эта яма только что стала глубже и темнее, как Марианская впадина.

— Васенька, не хмурь лоб, у тебя появятся морщины, как у графини де Тромп, — бабушка гладит меня по растрепанным волосам. — Мы что-нибудь придумаем. В конце концов, у нас есть гречка.

Заливистая трель стационарного телефона взрывается в тишине коридора. Да, у нас до сих пор есть стационарный телефон.

Бреду в коридор и снимаю тяжелую пластиковую трубку.

— Слушаю.

— Василиса? Это Элеонора Карловна.

Невольно выпрямляюсь, будто перед строгим строевым смотром. Голос Элеоноры Карловны Завьяловой, старинной подруги моей бабушки, звучит четко и властно, словно автоматная очередь, где каждое слово — меткий выстрел. Эта женщина, похожая на генерала в юбке и жемчугах, держит в ежовых рукавицах и свою семью, и бизнес, с одинаковой холодной решимостью. Их дружба с бабушкой давно превратилась в бесконечную череду интеллектуальных дуэлей и азартных пари, где на кону неизменно оказывается бутылка их любимой наливки.

— Здравствуйте, Элеонора Карловна.

— До меня дошли слухи о пируэтах Веры со стремянки. Как она?

Как-то быстро летят слухи...

— Перелом. Месяц в гипсе.

В трубке повисает многозначительная пауза. Затем раздается сухой, деловой стук — видимо, она постучала идеальным маникюром по столу из красного дерева.

— Значит так, Василиса. Я не позволю своей подруге чахнуть в этой вашей... хрущевке. Духота, пятый этаж без лифта. В таких условиях не выздоравливают.

— Мы справимся, — упрямо выталкиваю слова, хотя голос предательски сипит. Я панически боюсь благотворительности, особенно такой, которая пахнет дорогими духами и снисхождением.

— Не неси чушь, девочка. Мой загородный коттедж сейчас пустует. Воздух, сосны, бассейн. Мой личный повар, горничная и физиотерапевт. Вера переезжает ко мне завтра утром.

На заднем плане, где-то в глубине ее мраморных хором, раздается молодой, чуть ленивый мужской голос. Звучит он приглушенно, но отчетливо:

— Здравствуй, ба. Хотела меня видеть?

Сердце замирает на мгновение, когда до меня долетает голос, смутно знакомый, с той самой бархатной интонацией, от которой у меня до сих пор сводит зубы. Нет, я наверняка просто схожу с ума от собственной паранойи.

Лицо обдает жаром. Вцепляюсь в телефонную трубку с такой силой, что суставы пальцев выступают белыми бугорками. Каждое слово Элеоноры Карловны хлещет по больному, заставляя меня сжаться.

— Элеонора Карловна, мы не можем... такая щедрость! Мы не нахлебники!

— О, оставь свою пролетарскую гордость при себе, — фыркает она. — Ты едешь с ней в качестве компаньонки. Будешь читать ей вслух своего Байрона, следить за диетой, помогать физиотерапевту и по дому. Считай это работой. Оплачиваемой. Я закрою ваши долги по коммуналке.

Мой внутренний счетчик замирает, сбитый с толку неслыханной щедростью предложения. Однако гордость, этот последний бастион моего упрямства, упорно продолжает сопротивляться.

— Я не...

— Вася! — из комнаты доносится страдальческий, но на удивление громкий голос бабули. — С кем ты там говоришь? Если это из банка, скажи, что я умерла от тоски в этих четырех стенах!

Закрываю глаза и прижимаюсь лбом к прохладным, шершавым обоям. Полная и безоговорочная капитуляция накрывает меня.

— Хорошо, — выдыхаю в трубку. Слово дается с трудом, будто обдирая горло. — Мы согласны.

— Отлично, машина будет завтра в десять, — чеканит Элеонора Карловна и вешает трубку, не прощаясь.

Я возвращаюсь в комнату, чувствуя себя так, словно только что продала душу дьяволу в жемчугах. Но бабушка, услышав новости, вдруг удивительно бодро садится на диване, и в её глазах снова мелькает тот самый озорной, заговорщицкий блеск.

— Загородный дом Элеоноры... — задумчиво тянет она, поглаживая свой гипс. — Знаешь, Васенька, мне кажется, этот перелом — просто знак свыше.

Знак свыше. Конечно.

Просто еще один поворот на американских горках моей жизни, и я почему-то уверена, что сейчас мы полетим вниз.