Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 3

ЕГОР

Стою посреди гостиной своей бабки, и по ощущениям меня отчитывают за курение в туалете. Только ставки повыше, а вместо сигаретного дыма в воздухе застыло густое разочарование.

Элеонора Карловна восседает в кресле, словно императрица на троне из слоновой кости. Идеальная осанка, ни одного лишнего движения. В руке, унизанной перстнями, она держит чашку из тончайшего фарфора, отставив мизинец. Аристократка до мозга костей.

Мой отец, человек, считающий эмоции признаком непростительной слабости, замер у окна. Его неподвижный силуэт вырисовывается четким темным контуром на фоне слепящего дневного света. Он даже не смотрит на меня.

— Очередной скандал в прессе. Заваленная сессия. Твои бесконечные тусовки и пьяные выходки уже стали притчей во языцех, — ровно произносит отец. Он швыряет в меня слова, словно идеально отполированные, тяжелые камни. — Ты позоришь фамилию, Егор.

Мои пальцы сгибаются сами собой, ногти впиваются в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Черт. Значит, кто-то из «друзей» все-таки слил журналистам фотографии с последней вечеринки у бассейна. Нужно будет узнать, кто именно.

— Я был просто с друзьями, мы…

— Довольно! — голос отца бьет, как короткий удар кнута. Невольно вздрагиваю. — Я устал прикрывать тебя и решать твои проблемы. С этого дня все меняется. Я блокирую твои счета. Все. Ключи от «Гелендвагена» на стол.

Каждый вдох царапает легкие, горло сжимает спазм. Он не может. Наверняка это блеф. Просто очередной способ надавить, заставить прогнуться.

Но я смотрю на его каменный профиль и понимаю — не блеф.

В голове непрошено вспыхивает картинка из сегодняшнего дня. Раскаленный асфальт, визг тормозов. И эта девчонка. Чумазая камикадзе с растрепанным пучком волос и грязным пятном на щеке. Она влетела в мою машину, оставляет царапину на идеальном черном глянце, а потом… потом смотрела на меня не со страхом или подобострастием. С чистой, незамутненной яростью. До смешного яростные глаза, которые сканировали меня без капли трепета. И этот ее дерзкий голос с хрипотцой, когда она швырнула мне в грудь деньги. «Подавись, сноб». Меня передергивает от одного воспоминания. Ходячая катастрофа. Безвкусная и шумная. Если бы она только знала, что этот «сноб» через несколько часов лишится всего, что делает его таковым в ее глазах.

— Ты не можешь этого сделать! — выдавливаю из себя сдавленный хрип, который звучит жалко и слабо.

— Уже сделал. Ты поедешь в загородный дом бабушки на перевоспитание, — отец наконец поворачивается и подходит к столу. Он смотрит на меня в упор, и в его глазах нет ничего, кроме холодной стали. — Никаких клубов, никаких тусовок, никаких друзей. Будешь жить на карманные деньги, которые Элеонора сочтет нужным тебе выдать. За… работу по дому.

— Работу по дому?! Я?! — неверие заставляет меня повысить голос. Я, Егор Завьялов, должен буду копаться в саду, как какой-то придурок из мексиканского сериала?

Элеонора Карловна, до этого момента сохранявшая молчание, ставит чашку на блюдце. Резкий стук фарфора режет слух в напряженном молчании комнаты, как удар судейского молотка. Приговор вынесен.

— Именно, внучок. Мне как раз нужен садовник и чистильщик бассейна, а тебе, как я погляжу, отчаянно нужна дисциплина. И еще одно условие, — она пронзает меня взглядом своих выцветших, но по-прежнему хищных ястребиных глаз. — В доме не будет ни одной твоей девицы. Никаких вечеринок. Никакого женского пола, кроме прислуги. Ты понял? Если я узнаю, что ты притащил туда очередную пустоголовую куклу, вроде той своей последней… как ее… Карины? С губами, как два надувных матраса. То ты вылетишь оттуда без копейки. Я лично прослежу, чтобы твой отец вычеркнул тебя из завещания.

Молчу, с силой сжимая челюсти. Желваки на скулах ходят ходуном. Горький ком унижения подкатывает к горлу, мешая дышать. Карина. Эта старая ведьма знает всех.

Ирония судьбы. Всю жизнь я мечтал вырваться из этой золотой клетки, а теперь, когда меня из нее вышвыривают, как нашкодившего щенка, меня душит слепая, унизительная ярость. Они отбирают не просто деньги. Они отбирают единственную доступную мне форму свободы. Свободу плевать на их правила с высоты своего статуса. Они превращают меня в бесправного раба в их собственной игре.

— Я понял, — глухо произношу. Каждое слово дается с трудом.

Демонстративно медленно запускаю руку в карман брюк. Металл неприятно холодит пальцы, прежде чем я вытаскиваю ключи от «Гелендвагена» и с силой швыряю их на полированную столешницу. Звон кажется оглушительным. Хочется разнести этот стол, эту комнату, этот чертов дом, но я лишь разворачиваюсь.

— Вот и славно, — доносится голос бабки, и я спиной чувствую ее улыбку. — Мой водитель отвезет нас вечером. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Егор.

Иду к выходу, не ускоряя шаг, чувствуя на спине два тяжелых, буравящих взгляда. Меня изнутри обжигает унижение, смешиваясь с бессильной яростью и холодным расчетом.

Хорошо. Вы сами этого хотели.

Я выдержу эту ссылку. Буду чистить ваш гребаный бассейн и стричь ваши вонючие розы. Докажу вам всем, что могу выжить и без ваших подачек. И я клянусь, в этом чертовом особняке не будет ни одной живой души, которая посмеет вывести меня из себя. Никаких женщин. Никаких проблем. Только тишина, покой и моя ненависть, которая поможет мне все это пережить.

Я буду один. И это, черт возьми, меня более чем устраивает.