Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 15

ВАСИЛИСА

На пороге стоит Егор.

Если бы ярость имела человеческое воплощение, она выглядела бы именно так. Костюм сидит на нём идеально, но эта безупречность только подчёркивает бурю, бушующую в его глазах. Он не идёт — движется как хищник, сокращая дистанцию в три широких, бесшумных шага. Вся его поза кричит об угрозе. Я никогда не видела его таким. Никакой привычной мажорской спеси — первобытное, древнее, как инстинкт защищать своё.

— Руки убрал, — Егор цедит слова тихо, но в них столько сжатой стали, что Никита инстинктивно отшатывается от меня.

Ну всё. Началось. Сейчас будут делить последнюю порцию пельменей. То есть меня. Отлично, теперь я — пельмень раздора. Бабушка бы гордилась.

— Егор, ты не вовремя, — пытается сохранить лицо Никита, растягивая губы в подобии улыбки. — Мы тут как раз обсуждали звёзды.

— Звёзды сейчас увидишь ты, если не уберёшь от неё свои грабли, — Завьялов останавливается в шаге от нас.

Он хватает Никиту за лацкан дорогого пиджака и без видимых усилий отрывает его от меня, как надоедливую наклейку от новой вещи.

— Она не из твоего меню, понял? — продолжает он. — Этот десерт не для тебя. Поищи попроще в общем зале.

Внутри меня всё сжимается. Десерт? Вот это поворот. Я для него теперь съедобная категория из раздела «особые блюда»? Моя самооценка, и так болтавшаяся где-то на уровне плинтуса, с тоскливым писком падает в подвал. А там уже ждут её старые знакомые: комплекс неполноценности и синдром самозванки. Устраивайтесь поудобнее, девочки, сейчас будет показательная порка.

Никита, на удивление, не теряет самообладания. Он аккуратно высвобождает свой пиджак из хватки Егора и оправляет ткань, словно стряхивая неприятное недоразумение.

— Знаешь, Завьялов, в чём твоя проблема? — говорит спокойно, но ледяные нотки звенят в каждом слоге. — Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, который ломает все игрушки, а потом не даёт никому играть с той единственной, которая ему почему-то приглянулась.

Он бросает на меня быстрый, сочувствующий взгляд, и я готова провалиться сквозь мраморный пол террасы. Игрушка. Восхитительно. От десерта до игрушки за тридцать секунд. Какой-то рекорд деградации женского образа.

— Странно, что иногда лучшие вещи достаются тем, кто громче всех кричит, — добавляет Никита. — Приятного вечера.

С этими словами он разворачивается и, не оглядываясь, уходит обратно в сияющую огнями гостиную, оставляя нас одних в густом, наэлектризованном напряжении.

Несколько секунд мы молчим. Я смотрю куда-то в темноту сада, на силуэты туй, похожие на застывших стражников. Егор тяжело дышит, словно пробежал марафон или только что вернулся с поля боя. Всё его тело гудит от невыплеснутой энергии.

Наконец я поворачиваюсь к нему. Вся обида, унижение и разочарование этого вечера сгущаются в один комок ярости, который поднимается из груди и выплёскивается словами.

— Какого чёрта это было? — выплёвываю. — Ты кто такой, чтобы решать, из чьего я меню? Театральный критик на гастролях? Или ты только что пометил территорию, как бездомный пёс у столба?

— А что, по-твоему, я должен был делать? — рычит в ответ, делая шаг ко мне. — Встать рядом и аплодировать, пока этот... этот Кен из коробки на тебя слюни пускает? Ты совсем себя не уважаешь?

От его слов у меня темнеет в глазах. Кровь грохочет в висках, заглушая стрекот сверчков.

— Я?! — мой голос срывается на крик. — Ты у меня спрашиваешь про самоуважение? После того, как на глазах у всего зала чуть не съел ту фарфоровую куклу? Или это другое? По-вашему, по-аристократически, называется «обмен любезностями»? А когда меня пытаются поцеловать — это, значит, плебейство и падение нравов?

Его лицо на мгновение застывает. Егор смотрит на меня с каким-то ошеломлённым недоумением, будто я только что заговорила на древнем шумерском.

— О чём ты вообще? Какую куклу?

— Ой, хватит! — язвительно машу рукой. — Блондинку в красном платье, похожем на набор праздничных салфеток, забыл? Ту, что висела на тебе, как новогодняя гирлянда с перегоревшей лампочкой! Думаешь, мне приятно было на это смотреть? На твою вежливую улыбочку, пока она тебя чуть ли не в карман пиджака складывала?

Завьялов смотрит на меня, и ярость в его глазах медленно сменяется потрясением, смешанным с проблеском понимания.

— Идиотка, — выдыхает, проводя рукой по волосам и взъерошивая их до художественного беспорядка. — Я не целовал её.

— Да неужели? А выглядело убедительно! Репетиция, наверное, была? Или спецкурс в вашей элитной гимназии — «Как разбивать сердца бедным курьершам»?

— Она сама полезла! — взрывается он, и в этом крике столько отчаяния, что я на секунду замираю. — Думаешь, мне это нужно? Весь этот цирк? Я её отшил, Полякова! Сказал, что у меня болит голова, аллергия на её духи и внезапный приступ социопатии! Что ещё я должен был сделать? Вызвать экзорциста? Позвонить в МЧС?

Его тирада застаёт меня врасплох. Часть меня, отвечающая за сарказм и колючую защиту, на секунду даёт сбой, словно калькулятор, в который вбили «разделить на ноль».

— Но... ты улыбался, — растерянно лепечу, и собственные слова кажутся мне жалкими.

— А что мне оставалось?! — он подходит почти вплотную, и пространство между нами наливается густым, плотным жаром. — Это дом моей бабушки! Здесь её друзья! Я должен был швырнуть эту девицу в торт, чтобы ты поняла, что она мне неинтересна?!

Тепло от его тела накрывает меня волной. Я ощущаю его даже на расстоянии, и кожа отзывается мурашками — предчувствие короткого замыкания. Ещё секунда, и от меня останется только горстка пепла и дурацкое чёрное платье.

Мы стоим так близко, что я различаю каждую его ресницу и крошечную морщинку у глаз, появившуюся от напряжения. Его дорогой парфюм с нотами кедра и бергамота, тот самый запах, что преследовал меня все эти дни, смешивается с ночной прохладой и едва уловимым ароматом его кожи. Этот пьянящий коктейль окончательно лишает меня воли и способности соображать.

— Зато ты, — продолжает он, и его голос становится ниже, опаснее, превращается в бархатное рычание, — ты выглядела вполне довольной. Улыбалась ему. Смеялась. Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?

Егор делает паузу.

— Особенно после того... после того, что было между нами? — последние слова он произносит почти шёпотом.

Вот оно. Он сказал это. Признал. «То, что было между нами». Не просто гроза или акт милосердия богатого мажора по отношению к промокшей курьерше. То, что имеет значение и оставило след в моей и его памяти.

Весь мой гнев, вся моя колкая защита испаряются, оставляя после себя растерянность и оглушительную тишину внутри. Смотрю в его глаза, и вижу там отражение собственной боли. Смесь обиды, ревности и отчаянной уязвимости, которую он обычно прячет за маской снисходительного безразличия.

— Я... я не знала, — шепчу, и это всё, на что меня хватает. Красноречивая Полякова, которая всегда найдёт, что сказать, вдруг превращается в заикающегося подростка.

— Теперь знаешь, — хрипло отвечает он.

Его взгляд опускается на мои губы. Тот самый взгляд, от которого ноги становятся ватными и вырубается последний здравомыслящий нейрон. Взгляд голодного хищника, который слишком долго сдерживался.

Егор медленно, словно давая мне время отступить, поднимает руку. Кончики его пальцев касаются моей щеки — там, где её только что касался Никита. Прикосновение обжигает, стирая все следы чужого присутствия, словно он помечает меня заново.

Большой палец замирает на линии скулы. Я смотрю, как расширяются его зрачки, затапливая радужку почти дочерна, превращая глаза в бездонные омуты. Он дышит так, словно собирается сделать то, чего нельзя, но очень хочется.

— Не позволяй ему так к себе прикасаться, — странная смесь приказа и мольбы. — Никогда.

Я знаю, что должна отступить. Мой внутренний голос орёт благим матом, размахивая красными флагами, что это территория повышенной опасности, зона бедствия, место крушения всех разумных планов. Но ноги будто вросли в мраморный пол террасы. Или, может, просто та часть меня, которая отвечает за самосохранение, решила взять отгул.

Завьялов наклоняется, и я замираю. Между нашими лицами всего несколько сантиметров, которые кажутся одновременно бесконечностью и ничтожно малой величиной. Для меня сейчас существует только его парфюм, тепло его дыхания на моих губах и эта надвигающаяся катастрофа, которой я почему-то жду с замиранием сердца.

А потом его губы накрывают мои.

И мир взрывается фейерверком.