Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 13

ВАСИЛИСА

Остаток дня мы с Завьяловым старательно избегаем друг друга, но его присутствие ощущается в каждом углу этого огромного дома. Затылок покалывает, когда иду по коридору. Из гостиной доносится его раздражённое цоканье языком. Наше молчание давит на барабанные перепонки громче тиканья старинных часов. Оно похоже на атмосферу коммунальной квартиры, где все друг друга ненавидят, но вынуждены делить одну кухню.

После ужина, за которым напряжение застывает в воздухе плотнее холодца, все разбредаются по комнатам. Бабушки, синхронно сославшись на мигрень от перепадов давления, удаляются в свои покои. Я ловлю мимолётный обмен взглядами между ними и понимаю: они опять что-то затеяли.

Небо плавно меняет свой оттенок с чистого голубого на свинцово-серый, и кажется, что сама природа затаила дыхание перед бурей. Гроза накрывает посёлок с такой стремительностью, словно это небо решило взыскать долги за всю человеческую неблагодарность. Первый раскат грома гулко отзывается внутри меня, подбрасывая на кровати, где я, спрятавшись за учебником, тщетно пытаюсь выдать себя за прилежную студентку. Но даже строки Гомера не способны вытеснить из головы воспоминания о том, как руки Завьялова скользнули по моей талии — тепло, тяжесть и непостижимая уверенность в каждом движении. Ливень с грохотом обрушивается на окна, и звук капель, дробящихся о стекло, напоминает о том, как легко могут уступать даже самые твёрдые поверхности под напором чего-то неукротимого.

Внезапно мир гаснет.

Лампа на тумбочке издаёт предсмертный щелчок, и комната погружается в абсолютную, бархатную темноту. Мой телефон, конечно же, разряжен. Несколько секунд я сижу неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и рёву стихии за окном.

И тут прямо над домом раскалывается небо.

Молния на миг озаряет комнату мертвенным светом, и узор на старых обоях вдруг превращается в знакомые цветы с маминого синего платья, того самого, в ромашку. Запах тут же накрывает меня волной воспоминаний — резкий, сырой, как мокрый асфальт после дождя. В висках отдается грохот, но это не просто раскат грома. Это тот самый звук, который я слышу в кошмарах: скрежет рвущегося металла, протяжный визг тормозов. И за этим обрушивается липкая пустота, в которой я застреваю, будто в трясине, без возможности вдохнуть.

Мне снова десять. Я стою на обочине под дождём, и мои кроссовки хлюпают в луже. В ушах стоит крик сирены. Ужас, который я так старательно прячу в самом дальнем углу души, вырывается наружу.

Короткий, сдавленный вскрик. Я зажимаю рот ладонью, но уже поздно.

Дверь моей комнаты распахивается, ударяясь о стену. На пороге, в прямоугольнике света от экрана смартфона, застывает тёмный силуэт Егора.

— Что случилось? — резко и встревоженно, без единой нотки обычной лени.

Он врывается внутрь, не спрашивая разрешения. Луч света от его телефона шарит по комнате и натыкается на меня. Я сижу на кровати, подтянув колени к груди и дрожу всем телом.

— Я… Ничего. Гром, — вру, но голос меня предаёт, срываясь на жалкий шёпот.

Егор замирает на секунду, всматриваясь в моё лицо, потом подходит ближе. Матрас ощутимо прогибается под его весом, когда он садится на край кровати. Он молчит. Просто направляет мягкий свет телефона в потолок, и в комнате рождается рассеянный, уютный полумрак. Мы сидим рядом, и только стук дождя да моё сбившееся дыхание нарушают покой.

— Генератор не сработал, — наконец произносит спокойно, будто мы просто обсуждаем погоду. — Видимо, молния попала в подстанцию.

Молчу. Воздух между нами уже не искрит напряжением, словно провода, готовые вспыхнуть. Вместо этого он наполняется чем-то мягким, почти неуловимым — заботой, тревогой, неожиданным теплом, от которого у меня внутри возникает странное щекотное ощущение.

— Ты боишься грозы? — в его тоне нет и тени насмешки.

— Нет, — делаю глубокий, рваный вдох. Темнота развязывает язык. — Я боюсь того, что она мне напоминает.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто ждёт. И я, сама от себя не ожидая, начинаю говорить.

— Мои родители погибли в автокатастрофе. Тоже была гроза. Я помню… этот запах мокрого асфальта. И звук. Металл, который рвётся. А потом пустота, — голос дрожит. — С тех пор каждая сильная гроза возвращает меня туда.

Слёзы, которые я так старательно держала под контролем, предательски катятся вниз, оставляя мокрые следы. Сгибаюсь, прижимая лицо к коленям, как будто могу спрятаться от всего мира, а больше всего от него. Мне невыносимо, что он может увидеть меня такой — беззащитной, разобранной на части, той самой девчонкой, что до сих пор вздрагивает от раскатов грома, будто они способны разрушить её хрупкое укрытие.

Его ладонь накрывает мою так неожиданно и мягко, что я вздрагиваю. Пальцы, теплые и уверенные, будто случайно касаются моих костяшек, но это прикосновение слишком аккуратное, чтобы быть случайным. Простое движение, ничего особенного, но почему-то от этой почти невесомой ласки тепло разливается по всему телу, растекается по венам, добирается до сердца и заставляет его предательски сбиться с ритма. Словно он знает, как меня обезоружить, без слов и объяснений.

— Василиса, — шепчет, и от того, как произносит моё имя, воздух застревает где-то на полпути к лёгким. — Тебе не нужно всегда быть сильной.

Поднимаю на него заплаканные глаза. Вспышка молнии снова освещает комнату, и я вижу его лицо. На нём нет ни капли высокомерия. Только сочувствие и какая-то отчаянная, обнажённая... нежность.

— Почему ты такой? — шепчу, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — То язвишь, то…

— Потому что я идиот, — криво улыбается, молчит несколько секунд и трёт лицо свободной рукой. — Вся эта жизнь… она как… — замолкает, подбирая слова. — Отец. Он смотрит на меня и не видит сына. Видит грёбанный проект, который нужно довести до ума. А я… Чёрт, — качает головой. — Я просто хочу, чтобы от меня отстали. Понимаешь? Я вижу старый дом с облупившейся лепниной, и мне хочется его спасти. Потрогать эти кирпичи, которым сто лет, почувствовать историю под пальцами, а не строить очередной стеклянный аквариум для офисного планктона. Мои гулянки, пропущенные пары… это мой способ сказать ему: «Я не такой, как ты хочешь». Я думал, если стану полным провалом, он просто махнёт рукой и оставит в покое... но он не махнул, а сослал меня сюда.

Его откровение оглушает меня. Передо мной сидит не избалованный мажор, а такой же заложник обстоятельств. Просто его клетка дороже. Позолоченная, но всё равно клетка.

— Мне жаль, — искренне говорю.

— Мне тоже, — сжимает мою руку чуть сильнее.

Новый раскат грома заставляет меня вздрогнуть и выпустить его ладонь. Дрожь пробегает по всему телу. Снова сжимаюсь в комок, обхватывая колени.

Егор замирает, и несколько секунд просто смотрит на меня, а потом тяжело вздыхает.

— Ладно, — голос становится тихим и ровным. — Ложись.

Смотрю на него с недоумением.

— Я никуда не уйду, — говорит спокойно, будто самое очевидное решение в мире. — Не оставлю тебя одну в таком состоянии. Просто ложись и попробуй уснуть.

Сил спорить нет. Мой внутренний контролёр, ответственный за безопасность и здравый смысл, кажется, утонул в потоках ливня за окном. Молча укладываюсь на бок, спиной к нему, и натягиваю одеяло до самого подбородка.

Матрас снова прогибается. Он ложится позади, оставляя между нами несколько сантиметров безопасного пространства. Не касается меня. Просто лежит рядом. И одно его присутствие в этой темноте действует успокаивающе. Странно, непривычно, но… правильно.

Снова вздрагиваю от далёкого раската грома, и стискиваю край одеяла.

— Иди сюда, — тихо шепчет он.

Его рука скользит к моей талии, и я замираю, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. Он медленно притягивает меня ближе, пока моя спина не упирается в его грудь — твёрдую, тёплую, словно созданную для того, чтобы быть опорой. Тонкая ткань футболки не скрывает ни одной линии, ни одного изгиба его мускулов, и это знание почему-то заставляет дыхание сбиться на мгновение. Его руки охватывают меня полностью, а подбородок мягко упирается в мою макушку, будто он именно там и должен быть.

Я вся будто растворяюсь в его объятиях, ощущая, как ровный, мощный стук его сердца перекликается с моим собственным, которое ещё недавно колотилось в панике. Мысли всё ещё крутятся вихрем, внутренний голос надрывается, напоминая, что это опасная близость, что мы с ним на разных сторонах баррикад, что я сейчас буквально в руках своего «врага». Но вместо протеста я чувствую, как тепло от его тела растекается по моей спине, медленно растапливая напряжение. Пальцы ног больше не ледяные, а дыхание неожиданно становится ровным и глубоким, как будто мой организм решил довериться ему, даже если разум всё ещё упирается.

С каждым его выдохом меня окутывает аромат кедра и дождя. Что-то неуловимо мужское, защищающее. Я инстинктивно вжимаюсь в него ещё сильнее, ища защиты в том, от кого ещё утром ждала подвоха. Тепло его торса проникает сквозь одежду, прогоняя ледяной холод паники из каждой клетки.

Впервые за десять лет я ощущаю себя в безопасности во время грозы, и вместо привычного страха меня окутывает удивительное спокойствие. Тепло его руки на моём животе будто растекается по всему телу, и я, переплетая наши пальцы, крепче прижимаю его ладонь, словно боюсь, что этот момент растворится, как сон.

Егор отвечает лёгким пожатием, а затем его губы едва касаются моих волос — мягкий, почти невидимый, но такой значимый поцелуй. Кажется, в этом прикосновении скрыто обещание, что всё будет хорошо, и впервые за долгое время я верю.

Под шум дождя, словно под колыбельную, я погружаюсь в глубокий и спокойный сон, как будто мир вокруг наконец-то перестал требовать от меня борьбы.