Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 19

ГОД СПУСТЯ

ВАСИЛИСА

Говорят, после бури всегда наступает штиль. Бессовестно врут. После нашей с Завьяловым бури, которая закончилась безоговорочной капитуляцией на диване цвета слоновой кости, начался новый ураган. Ураган под названием «попытка построить отношения, когда вы оба — ходячие катастрофы с противоположными взглядами на всё, включая цвет кухонной плитки».

И вот, год спустя, я стою посреди золотого подмосковного октября и понимаю, что штиль существует для слабаков. Мы с Завьяловым предпочитаем сёрфинг на гребне волны, даже если доска сделана из чистого недопонимания, а волна грозит накрыть с головой.

Пахнет прелой листвой, сырой землёй и обещанием скорых холодов. Перед нами возвышается его мечта. Или, вернее, руины, на которых эта мечта должна вырасти. Старый, потемневший от времени двухэтажный особняк с выбитыми стёклами и остатками былой, облупившейся роскоши. Егор разглядывает этот скелет здания так, как Микеланджело, должно быть, разглядывал глыбу мрамора, уже видя внутри будущего Давида.

На мне красуются потёртые джинсы, тёплый свитер, который я бесстыдно реквизировала у Егора, и фотоаппарат на шее. Я больше не гоняю на самокате, развозя остывший латте. Теперь я гоняюсь за идеальным ракурсом и светом, фотографируя архитектурные объекты для одного модного журнала. Иронично, что моим главным объектом, как в работе, так и в жизни, стал один невыносимый архитектор.

Егор, одетый в рабочие ботинки, заляпанные грязью джинсы и простой свитер крупной вязки, который делает его плечи просто необъятными, разворачивает на капоте своего всё ещё блестящего «Гелендвагена» огромный рулон чертежей. Его лицо, обычно непроницаемое или насмешливое, сейчас светится мальчишеским, азартным восторгом.

— Смотри, Полякова, — тычет пальцем в сложную схему. — Вот здесь мы полностью сносим перегородки, будет огромное пространство со вторым светом. А здесь, — его палец перемещается, — будет винтовая лестница. Чугунная. Я нашёл на одном развале девятнадцатого века, представляешь?

Я подхожу и заглядываю ему через плечо. От него пахнет не дорогим парфюмом, а лесом, ветром и им самим. Этот запах за год стал для меня синонимом слова «дом».

— Представляю счёт, который тебе за неё выставят, — фыркаю, но сама с любопытством разглядываю чертежи. — А спальню ты где планируешь? В чулане под этой твоей лестницей?

— Спальня будет на втором этаже, — он хитро щурится. — С окнами на восход и огромной кроватью. Специально для того, чтобы одна вредная фурия не могла с неё сбежать.

Он притягивает меня к себе за пояс, и я упираюсь ладонями в его твёрдую грудь. Рулон с чертежами опасно кренится.

— Я не фурия, — возмущаюсь для проформы.

— На солнце ты фурия с рыжинкой, — безапелляционно заявляет он и целует меня в макушку. — Так, ладно, отставить нежности, у нас производственное совещание. Главный вопрос на повестке дня: цвет оконных рам.

Я тут же напрягаюсь. Мы обсуждали это уже раз десять, и каждый раз наш спор напоминал переговоры двух ядерных держав на грани холодной войны.

— Завьялов, мы же договорились. Никаких унылых белых и бежевых оттенков.

— Я и не предлагаю унылых, — он отпускает меня и вновь склоняется над чертежами с видом стратега, разглядывающего карту боевых действий. — Рамы будут цвета слоновой кости. Благородный, элегантный оттенок. Как любимый халат моей бабушки.

Закатываю глаза с такой силой, что едва не вижу собственные извилины.

— Только через мой труп в этом доме появится что-либо в цвете халата Элеоноры Карловны! Егор, тут же не филиал дома престарелых для элитных снобов! Тут будет живой дом! В нём должна быть страсть, драма!

— Полякова, драмы мне с тобой и в жизни хватает, — парирует он, не отрываясь от бумаг. — Дом должен быть местом для отдыха. Слоновая кость успокаивает.

— Слоновая кость наводит тоску! — всплёскиваю руками, начиная заводиться. — Она напоминает о тленности бытия и пожелтевших от времени фотографиях. Рамы должны быть цвета грозового неба, Завьялов! Насыщенного, тёмно-серого, почти чёрного. Чтобы на их фоне осенние листья казались ещё ярче, а снег — ещё белее. Чтобы в них отражались молнии!

Завьялов наконец поднимает на меня взгляд. В глубине зрачков пляшут смешинки, но он старательно сохраняет серьёзное выражение лица.

— Отражались молнии? Вася, ты в порядке? И почему именно грозового неба?

— Потому что именно в грозу всё и началось, Завьялов. Ты что, забыл? — делаю шаг к нему и понижаю голос.

Воспоминание накрывает меня мгновенно и целиком: его горячие руки на моей талии, молнии за окнами особняка, раскаты грома, мир, который сжался до размеров одной комнаты. Кожа на затылке покрывается мурашками.

Он изучает моё лицо секунду, две. И я готова поспорить, что он сейчас придумывает очередной изысканный контраргумент в защиту своей проклятой слоновой кости.

— Полякова, хоть где-то в моей жизни может не быть драмы? — откладывает карандаш и скрещивает руки на груди.

Внутри меня всё замирает. Игра кончилась. Он действительно упирается.

— То есть для тебя наша история — просто драма? — поднимаю подбородок и шагаю назад, создавая дистанцию. — Понятно.

— Вася, не передёргивай, — он выдыхает и проводит рукой по волосам. — Я не это имел в виду.

— Тогда что? — прищуриваюсь.

Неприятный комок подкатывает к горлу. Неужели мы сейчас поссоримся? Из-за цвета рам?

Егор молчит пару секунд. Осенний ветер треплет рулон чертежей, шелестит листва, где-то вдалеке каркает ворона. Потом он вздыхает долго, протяжно, словно выпуская воздух из проколотой шины. Напряжение в его плечах спадает.

— А знаешь что, Полякова, — его губы медленно растягиваются в настоящую, тёплую улыбку, от которой в уголках глаз собираются морщинки. — Пусть будут грозового неба. Чтобы ты каждый раз, глядя на них, вспоминала, как ворвалась в мою жизнь ураганом и разнесла всё к чертям.

Он подходит ко мне, ловит меня в охапку и поднимает на руки, кружа вокруг себя. Земля уходит из-под ног, мир превращается в вихрь золотых листьев и синего неба.

— Приплести сюда судьбу, чтобы выиграть спор о цвете рам! — хохочет он так заразительно, что я не могу удержаться и начинаю смеяться вместе с ним. — Пять баллов, Полякова!

— Я не выигрываю спор, я отстаиваю художественную правду! — кричу, смеясь и вцепляясь в его плечи.

Завьялов останавливается, но не отпускает меня. Его лицо совсем близко. Смех затихает, но улыбка остаётся.

— Ты победила, Полякова, — выдыхает, глядя мне в глаза. — Как всегда. И знаешь почему? Потому что твоё счастье и твоя художественная правда для меня важнее любого упрямства. Даже моего.

Грудная клетка сжимается от нежности, а потом расширяется, впуская внутрь весь этот золотой октябрь разом.

И он целует меня. Тёплый, уверенный, до одури нежный поцелуй. Поцелуй о том, что мы дома. Не в этом полуразрушенном особняке, а вот здесь, в объятиях друг друга, посреди поля, заваленного жёлтыми листьями.

Когда он наконец отстраняется, я уже собираюсь сказать нечто бесконечно мудрое и победительное, но в этот момент раздаётся рингтон. Его телефон, забытый на капоте, начинает вибрировать и светиться. Звонок автоматически принимается автомобильной системой, и на осеннюю идиллию обрушивается голос Элеоноры Карловны, усиленный динамиками «Гелендвагена» до мощи гласа божьего.

— Верочка, ты уверена, что они нас не видят? Бинокль немного запотел.

Мы с Егором застываем, как два оленя в свете фар. Я медленно поворачиваю голову в сторону просёлочной дороги, где в нескольких десятках метров от нас стоит неприметная тёмная машина. Егор прослеживает мой взгляд, и делает мне знак молчать. Мы, пригнувшись, прячемся за массивным капотом его внедорожника.

— Не должны, Эля, мы же за кустами, — доносится из динамиков голос моей бабули, Веры Павловны, полный шпионского азарта. — Ты видела? Он её кружил! Как в старых советских фильмах! Моё сердце трепещет!

— Моё тоже, Верочка, моё тоже. Я же говорила, что он выберет её сторону в споре. Мой мальчик стал подкаблучником. Какое счастье! — в голосе Элеоноры Карловны слышится неприкрытый триумф. — Ставлю свою новую шляпку, что рамы будут такого цвета, какого сказала Василиса.

Зажимаю рот рукой, чтобы не расхохотаться, и смотрю на Егора. Он закатывает глаза, но губы предательски дёргаются вверх.

— Ах, за любовь, Эля! — продолжает бабушка. — Кстати, о любви. Этот твой сосед, Никита, всё ещё холостой? А то у моей знакомой из библиотеки есть племянница, дивная девочка, выпускница консерватории. Только вот с личной жизнью беда…

Из динамиков доносится шорох, и Элеонора Карловна отвечает с деловитой интонацией:

— Так, диктуй телефон знакомой. У меня как раз есть гениальная идея, как их можно «случайно» столкнуть на одной выставке…

Связь обрывается. Мы медленно выпрямляемся. Смотрим друг на друга. И меня прорывает. Я утыкаюсь лбом в грудь Егора и трясусь от беззвучного хохота. Он сначала пытается сохранять серьёзность, но потом сдаётся и начинает смеяться вместе со мной, обнимая меня и качая из стороны в сторону.

— О Боже! Что это было? — выдыхаю, утирая слёзы.

— Это называется «контрольный визит на объект», — мрачно, но со смехом в голосе, комментирует Егор. — И, кажется, они уже нашли себе новый проект.

— Им пора открывать брачное агентство, — говорю, поднимая на него заплаканные от смеха глаза. — «Завьялова и Полякова. Сводим судьбы с гарантией. Дорого».

Егор хмыкает и снова притягивает меня к себе, утыкаясь носом в мои волосы.

— Только если мы будем получать с них процент. Нам ещё этот дом достраивать. С окнами цвета грозового неба.

Обнимаю его крепче, вдыхая его запах. Через его плечо мне видны старый дом, желтеющий лес, чистое осеннее небо. И я понимаю, что наша комедия ошибок с русским размахом только начинается. И, чёрт возьми, мне это ужасно нравится. Впереди ещё столько споров, столько дурацких ситуаций и столько поцелуев. А значит, скучно точно не будет.