Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 14

ВАСИЛИСА

Просыпаюсь на рассвете от наглого солнечного луча, который пробивается сквозь щель в шторах и щекочет мне ресницы. Первое, что осознаю, — тишина. Гроза прошла. Второе — я выспалась. Несмотря на раннее пробуждение, чувствую себя отдохнувшей, словно с плеч сняли мешок с цементом.

Мои пальцы инстинктивно ищут тепло на простыне рядом. Пусто. Прохладная ткань хранит лишь едва заметную вмятину и призрак его запаха. Тепла нет, но моё тело хранит отпечаток ночи. Напряжённые мышцы его спины, прижатые к моим лопаткам. Его ровное дыхание, убаюкивающее лучше любой колыбельной. Ощущение защищённости, которое моя голова отказывается принимать.

Встаю с кровати, и меня не шатает от усталости. Внутри странное, непривычное спокойствие. Но оно смешано с тревогой. Минутная слабость? Акт милосердия от высокомерного мажора, который решил поиграть в спасателя?

Спускаюсь на кухню раньше обычного. Сон так и не вернулся после того, как проснулась в пустой постели. Особняк ещё дремлет, и только тиканье старинных часов в холле нарушает утреннее безмолвие.

Толкаю дверь на кухню и замираю на пороге.

Егор стоит у кофемашины спиной ко мне. Белая футболка облегает его плечи, волосы растрёпаны, словно он провёл бессонную ночь. Он бормочет себе под нос, возясь с настройками машины.

Разворачиваюсь, чтобы сбежать, но пол предательски скрипит под моей ногой.

Егор резко оборачивается, и я едва отступаю на шаг, но его взгляд уже успевает поймать мой, будто это единственное, что ему сейчас нужно.

— Доброе утро, — первым нарушает молчание Завьялов.

— Доброе, — выдавливаю из себя и решительно направляюсь к кофемашине.

До гениальности простой план: не смотреть на него, схватить первую попавшуюся чашку и раствориться в утреннем тумане. Но, видимо, вселенная решила, что сегодня в её сценарии комедия положений.

Мы тянемся к полке за одной и той же чашкой совершенно одновременно, и наши пальцы сталкиваются на холодном, гладком фарфоре. По моей руке тут же пробегает горячая волна, поднимается к плечу и заставляет кожу покрыться предательскими мурашками. Мозг орёт «отдёрни», но тело замирает. Егор тоже не двигается.

Вместо того чтобы убрать руку, его большой палец медленно, почти невесомо, оглаживает мои костяшки. Прикосновение длится от силы пару секунд, но этого хватает, чтобы мой организм заботливо отнёс это ощущение к категории критических сбоев.

Я вынуждена поднять на него глаза, и весь мой хвалёный самоконтроль летит к чертям. Вся его обычная спесь тонет во взгляде, оставив только тяжёлую, пристальную сосредоточенность. Он смотрит на меня так, как смотрел в коридоре, когда прижимал меня к себе, и кажется, пытается прочесть на моём лице ответ на вопрос, который сам боится задать вслух.

Егор приоткрывает рот.

— Василиса, я...

— Доброе утро, детки! — голос Элеоноры Карловны врывается, обрубая момент.

Она влетает на кухню в шёлковом халате цвета слоновой кости, и её острый взгляд сразу же оценивает нашу застывшую композицию у кофемашины. Тонкая бровь ползёт вверх.

Отдёргиваю руку так резко, будто обожглась. Егор стискивает челюсти, и мышца на его скуле предательски дёргается. Он отворачивается к окну, вонзая взгляд в утренний сад.

— Напомню вам о праздничном ужине в субботу, — продолжает Элеонора Карловна, делая вид, что не заметила напряжения. — Егор, твой костюм уже в гардеробной. Василиса, Вера Павловна сказала, что подобрала для тебя платье. Будь добра, не отказывай старушкам в удовольствии.

Молча склоняю голову, и бормочу:

— Мне пора.

Выскакиваю из кухни, и только в коридоре позволяю себе выдохнуть. Прислоняюсь спиной к холодной стене, закрываю глаза и пытаюсь унять дрожь в руках.

Что, чёрт возьми, это было?

За дверью кухни раздаётся недовольное рычание Егора и спокойный ответ его бабушки, но я уже не слушаю. Бегу вверх по лестнице, будто за мной гонится стая волков.

Следующие два дня мы существуем в параллельных вселенных, которые постоянно пересекаются, но не соприкасаются до конца. Словно два шпиона из враждующих лагерей, случайно встретившихся в нейтральной Швейцарии. Мы обмениваемся взглядами, которые длятся на долю секунды дольше положенного. Он замирает, когда захожу в комнату. Я краснею, когда его рука случайно задевает мою за обедом. Между нами висит натянутая до предела недосказанность. Но он не говорит о той ночи. Словно её и не было. Словно боится или не хочет нарушать хрупкое перемирие, написанное на языке прикосновений в темноте. Я тоже молчу, потому что не знаю, какие слова подобрать к этому странному уравнению, где его объятия равнялись моему спокойствию.

В субботу особняк превращается в филиал Версаля в преддверии королевского бала. Элеонора Карловна празднует свой юбилей.

Дом гудит, как встревоженный улей. Стараюсь не путаться под ногами, помогая бабушке выбрать подходящую шаль к её винтажному платью.

— Ты должна пойти со мной, Васенька, — заявляет бабушка, прикалывая брошь с камеей. — Не гоже молодой красивой девушке прятаться в своей комнате.

Смотрю в зеркало на своё единственное приличное платье — простое чёрное. Ткань кажется слишком тонкой и простой, словно защитный слой, который вот-вот растворится в этом море роскоши. Я буду выглядеть как монашка на карнавале в Рио. Золушка, у которой карета вот-вот снова станет тыквой, а кучеры — мышами.

— Бабуль, я там никого не знаю. И вообще, не мой круг.

— Чушь! — отрезает Вера Павловна. — Интеллект и порода не зависят от баланса на карте. Надень те жемчужные серьги, что остались от мамы, и выше подбородок!

Спорить бесполезно.

Привожу себя в порядок и спускаюсь по парадной лестнице, чувствуя себя канатоходцем без страховки. Каждый шаг отдаётся гулким стуком в ушах. Гостиная внизу сияет слепящим океаном света. Он отражается от бриллиантов на морщинистых шеях, от бокалов в унизанных перстнями руках, от отполированных ботоксом лиц-масок. Удушающий коктейль из десятков дорогих парфюмов смешивается со звоном бокалов и фальшивыми улыбками. Высокомерный женский смех, похожий на звон разбитого стекла, перемежается с басовитым гулом мужских голосов, обсуждающих котировки акций. Чувствую себя сорняком, случайно проросшим в оранжерее с орхидеями.

— Василиса! Выглядишь сногсшибательно, — бархатный и уверенный голос Никиты вырывает меня из ступора.

Оборачиваюсь. Он стоит в щегольском светлом костюме, с двумя бокалами в руках и ослепительной улыбкой, которая кажется единственной искренней вещью в этом зале.

— Спасибо, — беру бокал, и холодное стекло немного приводит меня в чувство. — Ты тоже.

— Галстук душит меня больше, чем светская беседа, — подмигивает он. — Но ради такого вечера можно и потерпеть. Расскажи, как тебе наш паноптикум?

Смеюсь, и напряжение немного отступает. Мы стоим у колонны, болтаем о какой-то ерунде. Никита рассказывает забавную историю про своего кота, который терроризирует дорогую мебель, и я даже начинаю думать, что вечер не так уж и плох.

А потом мой взгляд скользит по залу и натыкается на Егора.

Он стоит в центре шумной компании, будто отлит из бронзы и самодовольства. В идеально скроенном костюме он похож на ожившее божество с обложки Вог. Свет от хрустальной люстры ложится на его скулы, делая их ещё более точёными, ещё более чужими. Моё сердце предательски ёкает, а потом замирает.

Рядом с ним хищно вьётся высокая блондинка. Фарфоровая кукла с хищным блеском в глазах, облачённая в агрессивно-красное платье, в котором больше вырезов, чем ткани. Она щебечет ему на ухо, кокетливо поправляет его бабочку, проводит длинным ногтем по лацкану его пиджака — жест собственницы, помечающей территорию. Егор слушает её с вежливой полуулыбкой, той самой, которую надевают вместе с костюмом.

Никита говорит про поездку на яхте, и я смеюсь в ответ, хотя совершенно не слушаю его. Всё моё внимание приковано к фигуре в костюме на другом конце зала.

Егор скользит взглядом по залу, но останавливается на мне так резко, словно его взгляд цепляется за невидимую нить, натянутую между нами. Его губы, изогнутые в вежливой полуулыбке медленно вытягиваются в тонкую линию. Эта перемена — легкий, почти неуловимый момент, но я замечаю, как его глаза становятся холоднее. Он переводит взгляд на Никиту, стоящего рядом, оценивает расстояние между нами, замечает, как я улыбаюсь.

Мне почему-то становится не по себе, хотя я не делаю ничего предосудительного. Но его напряжение передается мне, словно электрический разряд. Мышца под его скулой дергается, выдавая тщательно скрываемое раздражение, и я чувствую, что моя улыбка начинает постепенно тускнеть, будто под его пристальным взглядом она теряет все краски.

На мгновение мне кажется, что это ревность, смешанная с болью. Или, может быть, я просто выдумываю, отчаянно желая увидеть то, чего, возможно, там никогда не было.

Блондинка, чувствуя, что теряет его внимание, становится смелее. Она обвивает его шею руками и, игриво смеясь, тянется к его губам.

И вот тогда реальность бьёт под дых с силой дворового хулигана. Резко разворачиваюсь, едва не выплеснув шампанское.

Холод, острый, как осколок стекла, пронзает насквозь. Тепло той ночи, его тихий шёпот, его руки на моей талии, его нежный поцелуй в макушку — всё сжимается в маленький, уродливый комок разочарования и испаряется, превращаясь в злую, унизительную иллюзию. Вот его мир. Мир лощёных красавиц в дорогих платьях, которые без стеснения вешаются на него. И он — часть этого мира. Он принимает правила игры.

Внезапно до боли ясно понимаю, что мы с ней принадлежим к разным биологическим видам. Она из той породы девушек, которых кружат на балах и целуют под луной. Я из тех, кого бабушка укутывает в плед во время грозы, подсовывая чашку с чаем.

Пропасть между нами становится такой реальной, что ее, кажется, можно измерить в парсеках или, что привычнее, в количестве нулей на его банковском счете. В груди даже не колет иголкой ревности, ведь ревнуют к тем, с кем теоретически стоишь на одной ступеньке.

Вместо этого внутри всё замирает. Боль уходит, оставляя после себя гулкую пустоту, словно в старой квартире, из которой навсегда съехали жильцы.

— Василиса? — голос Никиты возвращает меня на землю.

— Мне нужно на воздух, — бросаю, не глядя на него.

Ноги сами несут меня прочь, сквозь толпу, к спасительным дверям террасы. Не хочу видеть, ответит ли он на поцелуй. Не хочу знать. Просто хочу исчезнуть.

Ночь душная, безветренная. Делаю большой глоток ледяного напитка, но он не смывает горечь, застрявшую в горле.

— Эй, ты куда? На тебе лица нет, — Никита догоняет меня и мягко касается моего плеча.

— Всё в порядке, — упрямо вздёргиваю подбородок. — Просто душно.

Никита ставит свой бокал на парапет и поворачивается ко мне. В лунном свете его красивое лицо кажется серьёзным.

— Этот мир… он может быть жестоким, — тихо говорит он, и его взгляд скользит в сторону освещённых окон гостиной. Туда, где остался Егор с блондинкой. — Не принимай близко к сердцу. Ты достойна большего, Вася. Ты живая, настоящая. В тебе есть нечто особенное… не знаю, как объяснить. То, чего нет у всех этих кукол.

Кривлю губы в горькой ухмылке и отпиваю ещё, ощущая, как обжигает горло.

— Да, некоторым это, кажется, нравится. До определённого момента.

Никита хмурится, явно не понимая, о чём я, но не спрашивает. Вместо этого его пальцы касаются моей щеки, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Прикосновение мягкое, аккуратное. Совсем не такое, как прикосновения Егора. Те всегда были жёсткими, требовательными, оставляющими след. Эти — вежливые, безопасные. Именно то, что мне сейчас нужно.

Или именно то, чем я пытаюсь обмануть саму себя.

Никита наклоняется к моему лицу, и я понимаю, к чему всё идёт... Упираюсь руками в его грудь, чтобы отпрянуть, но в этот момент ощущаю обжигающий тяжёлый взгляд.