Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь

Глава 18

ВАСИЛИСА

Внутренняя система даёт сбой. Все мои защитные механизмы, заточенные под прямолинейные атаки и лобовые удары, совершенно не знают, что делать с подобной диверсией. Он не напал, а... наметил цель. Поставил флажок на карте, и теперь я ощущаю это место на губах, как крошечный, но несмываемый отпечаток.

— Браво! Бис! — раздаётся с террасы восторженный голос Элеоноры Карловны, усиленный, кажется, акустикой всего посёлка. — Верочка, ты видела? Какая нежность! Даже лучше, чем в «Унесённых ветром»!

Голос моей бабушки вторит ей соловьиной трелью:

— Ах, Эля, я плачу! Моё сердце не выдержит такого счастья!

Мы оба вздрагиваем и одновременно отскакиваем друг от друга, словно нас облили кипятком. Маскарад окончен, зрители в восторге. Егор смотрит на террасу с выражением человека, готового испепелить плетёные кресла одним только взглядом. Краска вселенского стыда заливает меня от макушки до пяток. Мы так увлеклись игрой, что начисто забыли, для кого она предназначалась.

— Представление удалось, — цедит Завьялов сквозь зубы, не глядя на меня. — Публика в экстазе.

Не говоря ни слова, я разворачиваюсь и плыву к бортикам бассейна. Выбираюсь из воды с грацией мокрой курицы, которой только что сообщили, что суп дня будет из неё. Хватаю полотенце и, не оглядываясь, чеканя шаг, иду в дом. На спине ощущаю два ликующих взгляда наших дорогих бабушек и один — тяжёлый, прожигающий до позвоночника — от моего так называемого сообщника.

Остаток дня превращается в изощрённую пытку. Мы с Завьяловым старательно избегаем друг друга, пересекаясь лишь в широких коридорах особняка, где расходимся по таким широким дугам, будто между нами невидимая стена из оголённых проводов. Наши взгляды встречаются на долю секунды и тут же разлетаются в противоположные стороны.

Напряжение между нами сгущается до состояния, которое можно пилить ножовкой и продавать на рынке стройматериалов. Я прячусь в библиотеке, но буквы в толстенном томе Пруста сливаются в бессмысленные узоры. Все мои мысли заняты ощущением его рук на моей талии и фантомным, дразнящим прикосновением его губ.

Вечером, после ужина, на котором мы оба вели себя как образцовые социофобы, общаясь исключительно с едой в своих тарелках, бабушки, сияя от счастья, словно начищенные самовары, удаляются в свои покои. Они уверены, что их миссия выполнена. Лёд тронулся, голубки воркуют, можно заказывать голубей и лимузин.

Я остаюсь в огромной, пустой гостиной. Забираюсь с ногами на необъятный диван цвета слоновой кости, который стоит у холодного, нетронутого камина. Обхватываю колени руками и пытаюсь привести мысли в порядок. Кто я в этой истории? Жертва заговора? Соучастница? Или просто дура, которая влюбилась в первого встречного мажора, как героиня самого дешёвого бульварного романа?

Шаги. Тихие, но я узнаю их из тысячи. Он подходит, и я улавливаю его присутствие раньше, чем вижу. Улавливаю, как всё вокруг меняется, становится плотнее, гуще. Замираю, вцепившись в собственные коленки, и не оборачиваюсь.

Диван рядом со мной прогибается под его весом. Он садится недалеко, но и не слишком близко. Ровно на расстоянии, с которого тепло его тела достигает меня и лишает способности мыслить связно.

— Хватит, Вася, — хриплый голос врывается в мои мысли. От этой простой фразы тело пронзает предательская дрожь. — Я больше не могу.

Молчу, упрямо глядя на замысловатые узоры персидского ковра. Он двигается чуть ближе.

— То, что я чувствую, когда ты рядом, совсем не игра. Не часть нашего дурацкого спектакля. Когда я видел тебя с Никитой на террасе, я хотел его убить. Хотел сломать ему пальцы, чтобы он больше никогда к тебе не прикасался.

Его слова обрушиваются на меня, как камни. Медленно поворачиваю голову и поднимаю на него глаза. Внутри всё стягивается в тугой узел.

— Когда ты плакала в грозу, и я держал тебя в объятиях... — он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Я хотел убить весь мир, который когда-либо причинял тебе боль. Каждого, кто заставлял тебя быть такой сильной, потому что у тебя не было выбора.

Завьялов замолкает, подбирая слова. Вся его мажорская спесь и цинизм слетают, словно дешёвая позолота, оставляя наготу и почти мальчишескую растерянность.

— Я не знаю, как работает эта штука, Полякова. Всю жизнь я строил вокруг себя стены, а ты врезалась в них на своём дурацком самокате и разнесла всё к чёртовой матери за неделю, даже не заметив. Я не понимаю, что ты со мной делаешь.

Он смотрит на меня в упор, и в его глазах — тёмная, измученная серьёзность. Я инстинктивно вжимаюсь в спинку дивана.

— Чёрт, Полякова, — выдыхает он с отчаянием обречённого. — Кажется, я влип.

Моя оборона, выстроенная из сарказма, колючек и принципа «никому не доверяй», осыпается, как штукатурка со стен хрущёвки после капремонта. Вся моя внутренняя армия в панике бросает оружие и разбегается. Остаюсь только я, безоружная и оглушённая его признанием.

Всматриваюсь в его тёмные глаза и вижу в них своё отражение. Испуганное, растерянное, но уже безвозвратно попавшее в плен.

— Ты неисправимый идиот, Завьялов, — шепчу, потому что ничего умнее в голову не приходит.

Его губы чуть приподнимаются в неуверенной улыбке, в которой читается тихое, едва уловимое облегчение.

— Твой идиот.

В моей голове на секунду воцаряется абсолютный штиль. Все мои внутренние критики, паникёры и циники разом заткнулись. Просто чтобы осмыслить и запомнить.

И в следующий миг он сокращает оставшееся между нами расстояние. Его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы, и он притягивает моё лицо к своему.

Его губы накрывают мои.

Поцелуй обрушивается на меня со всей мощью нашей войны, всех недомолвок, всего невыносимого притяжения, которое искрило между нами с первой секунды. Поцелуй, который не спрашивает, а берёт и требует. И я отвечаю ему с такой же отчаянной яростью.

Мои руки обвивают его шею, я прижимаюсь к нему, пытаясь стать ещё ближе, раствориться, исчезнуть в нём. Он рычит мне в губы, и этот звук лишает меня остатков рассудка. В какой-то момент его руки на моей талии едва заметно дрожат. И одним плавным, сильным движением он перетаскивает меня с места.

Вскрикиваю ему в губы от неожиданности. Моё тело отрывается от дивана, и в следующую секунду я оказываюсь у него на коленях, верхом, лицом к лицу. Ноги по обе стороны от его бёдер. А вот такой приём в моём плане по выживанию прописан не был. Что делать, если ты оказалась верхом на мажоре своей мечты, он же враг номер один? Ответа нет. Придётся импровизировать.

— Тише ты, фурия, — смеётся он, на секунду оторвавшись от моих губ. Его дыхание обжигает. — Разбудишь наших свах. Они решат, что пора выбирать имена для внуков.

Но я уже не слушаю. Новое положение сносит последние предохранители. Сквозь тонкую ткань его джинсов я ощущаю твёрдость напряжённых мышц, жар его тела и бешеный ритм его сердца под моими ладонями. Он тоже не играет.

Мои ладони скользят с его шеи на плечи. Он снова целует меня, и теперь в поцелуе нет преград. Я выгибаюсь ему навстречу, и его ладони тут же принимаются исследовать мою спину, очерчивают талию, скользят ниже. Одна его рука ложится мне на бедро, и я вздрагиваю, когда его пальцы находят край моего худи и проскальзывают под него, касаясь горячей кожи на пояснице.

Тепло разливается от его прикосновения вверх и вниз по позвоночнику, стирая остатки разума. Остаются только инстинкты, глухой шум в ушах и его запах — тот самый, что всю неделю заставлял меня оступаться на ровном месте. Его руки обнимают меня властно, уверенно, словно я всегда была частью его мира, а горячие и требовательные губы скользят вниз по шее, вынуждая меня откинуть голову, открываясь полностью, без остатка.

— Скажи, что ты тоже это ощущаешь, — хрипит он мне в кожу. — Скажи, что я не сошёл с ума в одиночку.

— Ты самый большой псих из всех, кого я знаю, Завьялов, — выдыхаю, пытаясь унять дрожь во всём теле. — И я, кажется, тоже заразилась.

Его губы снова накрывают мои, но теперь без прежней спешки. Поцелуй становится тягучим и исследующим, словно Егор вознамерился распробовать меня на вкус и заучить каждое мимолётное ощущение наизусть. В тот момент, когда его язык касается моего, я окончательно теряю связь с реальностью и буквально растекаюсь в его руках, подобно забытому на раскалённом июльском асфальте пломбиру.

Егор нехотя отстраняется всего на пару сантиметров, чтобы уткнуться своим лбом в мой, пока мы оба судорожно ловим ртом воздух. В его расширенных зрачках сейчас гремучая смесь из щемящей нежности и совершенно первобытного желания, а я сглатываю ставший вдруг сухим комок.

— Игра закончилась, Полякова, — шепчет он, и его большой палец мягко гладит мою щёку.

— Я знаю.

Он снова целует меня, и я отвечаю, вкладывая в поцелуй всю свою нерастраченную нежность, всю боль, всё отчаянное желание быть не сильной, а просто счастливой. Руки блуждают, мы оба задыхаемся, а наши сердца колотятся наперегонки.

Наш личный, выстраданный, абсолютно сумасшедший финал.

Или, может быть, только начало.