Золото Блубёрда

Глава 10

Илса

Папин дневник лежал у меня на коленях. Когда я вернулась из школы, огонь в камине, который я развела, потрескивал, а лазанья, которую я поставила в духовку, начала наполнять дом ароматами чеснока и помидоров. Я сидела на диване, держа пальцы на обложке дневника, готовая его открыть. Но последние десять минут я могла только смотреть на поцарапанную кожаную обложку.

То письмо, которое он написал Донни после ее смерти, было… мучительным. Если эта книга была заполнена такими письмами от корки до корки, я не была уверена, что смогла бы их прочитать.

Донни была не просто близкой подругой папы. Он называл ее любовью всей своей жизни.

Все эти годы я думала, что он был влюблен в маму. Что он никогда не расставался с ней, потому что она была его второй половинкой. Но что, если причина, по которой он никогда не приезжал навестить меня в Финиксе, что, если причина, по которой он перестал звонить по воскресеньям, заключалась не в том, что он был убит горем из-за их развода?

Что, если ему просто было все равно? Что, если его жизнь в Монтане всегда была важнее, чем его дочь?

Что, если ему не было больно находиться вдали от нее?

Я была в ужасе от того, что могла узнать из этого дневника. Не только о Донни, но и обо всем, что Трик рассказал мне вчера, крутилось у меня в голове двадцать четыре часа, и я не могла решить, что хуже.

Знать? Или нет?

Загадочное письмо, доставленное таким же загадочным другом Джерри, не указало бы мне на дневник, в котором отец признавался, что счастлив, что его ребенок живет за три штата от него, верно? Папа не стал бы умолять меня навестить его, если бы ему было все равно, верно?

— Просто прочти это, — прошептала я.

Я закрыла глаза.

И открыла дневник.

Был вполне реальный шанс, что к тому времени, когда я закончу, у меня останется больше вопросов, чем ответов. Но был и шанс, что я пойму своего отца. Что этот дневник поможет мне попрощаться.

Я пролистала первую запись, пропуская папино письмо Донни. Я ожидала найти что-то еще на следующих страницах, но вместо этого там не было ни слова, только линия, нарисованная на странице и снабженная крошечными цифрами.

— Что за чертовщина? — Детали были такими мелкими, что я наклонилась вперед, щурясь на бумагу.

На нем было несколько размытых следов от ластика, а некоторые цифры были смазаны пальцами.

— Что это? — спросила я в пустой гостиной и перелистнула на следующую страницу.

Там была еще одна строка с другим набором цифр, еще более запутанная, чем предыдущая. Но строка и цифры, казалось, были такими же, как на предыдущей странице.

Еще одна страница, еще одна строка с цифрами. Семь страниц спустя я все еще понятия не имела, что папа пытался нарисовать.

Я покосилась на страницу, гадая, не бросится ли мне что-нибудь в глаза. Это был не профиль человека. Это не было растение, животное или строение. Это была просто извилистая линия на странице, испещренной цифрами.

— Хм. — Что ж, это определенно не вселяло в меня уверенности в психическом состоянии отца.

Я перевернула следующую страницу и обнаружила, что она заполнена случайными словами. Это была колонка из четырех слов невероятно мелкого шрифта, каждая буква была написана заглавными буквами.

СКЛАДНОЙ НОЖ

ЛИЦЕНЗИЯ

ЗУБИЛО

ЗЕРКАЛО

У меня начала болеть голова, когда я просмотрела оставшуюся часть списка. Этот список был не таким как на салфетках. И ничего не было вычеркнуто. Возможно, это был первый из многих списков, составленных для упаковки вещей для переезда с Донни. Когда я просмотрела список, все перечисленное показалось мне знакомым. Все это я разложила по разным коробкам.

Нож и компактное зеркальце лежали в его охотничьем рюкзаке вместе с пятью вакуумными упаковками. В этой сумке также были его охотничья лицензия и неиспользованный жетон с изображением оленя, запечатанные в пластиковый пакет.

Когда я уставилась на крошечные буковки, так аккуратно составленные в столбцы, у меня внутри все сжалось.

— Что с тобой происходило, папа? — Больше всего на свете мне хотелось спросить его об этом лично.

Следующие две страницы были заполнены не рукописными заметками или сентиментальными высказываниями, а вырезками из старых газет, которые он вклеил в книгу. Все они были посвящены городу-призраку Герреку. В одной говорилось о том, что штат Монтана захватил заброшенный город и будет управлять им как государственным парком. В другом был список старых шахтерских поселков по всему штату. Он обвел Геррек кружком.

Тот самый город, о котором он рассказывал мне в своем письме.

Я отложила дневник в сторону, вскочила с дивана и бросилась к своей сумочке, лежавшей на кухонном столе. Я вытащила оба письма, которые спрятала внутри. Записку, которую он передал через Джерри. И письмо, которое он отправил прямо перед смертью.

Может быть, было глупо все время носить его с собой, но, поскольку я не могла в нем разобраться, всегда оставалась безумная надежда, что все получится само собой.

Осторожно вынув единственный лист бумаги из конверта, я в сотый раз перечитала папино письмо.

Это была всего лишь сказка. Еще одна из папиных историй, похожих на те, что он сочинял, когда я была ребенком и мы с ним рыбачили на лодке. Мне становилось скучно, и я хотела пойти домой поплавать, но он задерживал меня еще на час, придумывая что-нибудь необычное.

Это письмо было всего лишь историей. Он сам так сказал, в самом начале.

Но что, если…

Нет, это было не по-настоящему. Это не могло быть по-настоящему. Потерянное золото времен рудокопов? Это было невозможно. Не так ли?

Я мерила шагами весь дом, ходила взад-вперед между камином и плитой, закусив нижнюю губу.

Что все это значит? Как эти статьи связаны с этим письмом? Если только…

Папа убедил себя, что легендарное золото из города-призрака Геррек существует на самом деле?

Было ли в дневнике что-то, что объясняло письмо, которое Джерри передал мне? Я вытащила его из конверта и перечитала в миллионный раз.

— Найди атлас и ключ, — пробормотала я, произнося слова вслух. Затем я уставилась на них, пока они не начали расплываться на странице.

Я что-то упускала. Каким-то образом все эти фрагменты должны были соединиться вместе, но как? Должен же был быть какой-то недостающий фрагмент. Папа пытался мне что-то сказать, но что?

Мой взгляд скользнул к закрытой двери его спальни. Я навела порядок в этой комнате, но с тех пор туда не заходила. Я сомневалась, что смогу это сделать до весны, пока не придет время достать его прах из сундука, где он хранился, и развеять его на острове.

Было ли что-то спрятано под половицей в той комнате? Возможно, потайное отделение в его шкафу?

Если так, то я не собиралась искать это сегодня вечером.

Вздохнув, я подошла к дивану и спрятала оба письма в дневник, закрывая его на кнопку. Таймер рядом с плитой тихонько тикал. До приготовления лазаньи оставалось еще десять минут. Времени, чтобы поговорить с мамой, было достаточно.

Я подошла к телефону, снял его с рычага и набрала номер дома моего детства.

— Ало, — ответила она.

— Привет, мам.

— О, привет, милашка. Какой сюрприз. Как дела?

— Я в порядке. Как дела у тебя?

— Отлично. Только что вернулась домой с аэробики.

Маме нравились занятия аэробикой. Упражнения. Друзья. Наряды. На ней были трико и гетры всех цветов радуги.

— Как прошло занятие? — спросила я, облокачиваясь на стойку.

— Качала ягодицы. — Она рассмеялась. — Что ты делаешь?

— Готовлю твою лазанью. — Этот рецепт был одним из моих любимых, и сегодня вечером, после долгой недели в школе, я хотела приготовить ужин, который напоминал бы мне о доме. Приготовление заняло целую вечность, то есть я поем намного позже обычного, но оно того стоило.

— Вкуснятина. Знаешь, я придумала этот рецепт лазаньи в том доме.

— Да?

— Да. Твоему папе так надоела лазанья к тому времени, как я довела рецепт до совершенства. Но он никогда не жаловался. Он просто съедал все, что я готовила, и говорил, что это вкусно, даже если это было не так.

Нежность в ее голосе заставляла мое сердце сжиматься.

— Это мило.

— Бывали такие моменты.

— Он, эм… давал тебе что-нибудь? В последнее время?

— Кроме головной боли?

— Мам. — Я закатила глаза. — Пожалуйста.

— Прости, я шучу. И нет. Я уже давно ничего от него не получала. Хотя некоторое время назад он прислал мне коробку.

Я выпрямилась.

— Когда?

— Господи. Это было больше года назад. После Дня благодарения. Это были всего лишь некоторые из моих старых вещей, которые я оставила здесь.

Черт.

— Например?

— Несколько фотографий. Дневник, который я вела еще до твоего рождения. Несколько безделушек. Честно говоря, я не придала этому особого значения. Открыв ее, я немного разозлилась. Я подумала, что он наконец-то не забыл прислать тебе рождественский подарок, даже пораньше, а когда поняла, что это просто какой-то старый хлам, который он мог выбросить или отдать мне много лет назад, я поставила коробку на полку в гараже и с тех пор о ней почти не вспоминала.

Больше года назад, после Дня благодарения, папа, должно быть, собирал вещи, чтобы переехать к Донни. Вероятно, он нашел мамины вещи и хотел от них избавиться.

— Ты не могла бы прислать мне эту коробку?

— Зачем? — спросила мама.

— Я не знаю. — Это была правда. Скорее всего, эта коробка станет еще одной, которую я в конечном итоге разберу. Но что, если мама что-то упустила? Что-то, что могло бы дать ответы на вопросы, которые продолжают множиться? — Наверное, я просто пытаюсь понять его, мам.

— Но это мои вещи, — сказала она. — Не его.

— Ты писала о нем в своем дневнике?

— Наверное. Я не помню, что в том дневнике.

— А не будет странно, если я его прочту? — Насколько я знала, она могла писать об их сексуальной жизни.

Меня затошнило.

Мама заколебалась, как будто мысленно возвращалась к тому времени, к тому, что она написала.

— Хорошо, хорошо. Я отправлю по почте завтра.

— Спасибо. Там ведь нет ничего о том, как вы с папой были

вместе

, верно?

Она расхохоталась.

— Нет. Я бы не отправила его тебе, если бы там что-то было. И уж точно не оставила бы его на растерзание твоему отцу.

— Спасибо, мам. — Я улыбнулась, снова облокотившись на прилавок и уставившись на свои синие шерстяные носки. — Люди в округе зовут его Блубёрд.

— Все еще?

— Да.

Она что-то проворчала. Это было умиротворяюще, как будто она была рада, что Блубёрд не исчез.

— Ты знаешь, я дала ему это прозвище.

— Я помню.

— Этот человек любил синих птиц (прим. ред.: прозвище Блубёрд дословно переводится как «синяя птица»). Он сказал, что они приносят удачу. Когда я назвала его так в первый раз, это была всего лишь шутка, но ему понравилось, и я продолжила, — в ее голосе послышалась нотка грусти.

Может, мама с папой и развелись, но это не избавило ее от переживаний. Она тоже оплакивала его потерю.

Таймер звякнул достаточно громко, чтобы мама услышала.

— Я лучше не буду мешать тебе есть лазанью. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, мам. Пока.

Я повесила трубку и вынула свой ужин из духовки, дав ему остыть, прежде чем сесть за стол в одиночестве и приступить к еде. У меня еще оставалось много еды, поэтому я накрыла противень фольгой и убрала его в холодильник. Потом я вымыла посуду, навела порядок в доме и подбросила еще одно полено в камин, прежде чем выключить свет и удалиться в свою комнату с папиным дневником под мышкой.

Если буду читать его перед сном, вероятно, увижу странные сны, но по какой-то причине мне не хотелось оставлять его в гостиной.

— Страдаешь паранойей, Илса? — спросила я, бросая дневник на кровать. — Да. И, по-видимому, еще и разговариваю сама с собой.

Я нырнула в ванную, чтобы умыться, но вместо того, чтобы включить воду, долго и пристально рассматривала свое отражение. Свои темные волосы. Карие глаза. Нос, лоб и подбородок.

Все черты я унаследовала от отца.

Паранойя мне тоже от него досталась? Мне только кажется, что люди заглядывают в мои окна? Шпионят за моей жизнью? Поделюсь ли я своими теориями заговора с Триком, когда в следующий раз зайду в бар?

Моя бабушка — папина мама — умерла в доме престарелых Далтона от болезни Альцгеймера. Я никогда не встречалась со своей бабушкой, но мама знала ее достаточно хорошо. Если бы я спросила, она рассказала бы мне о болезни моей бабушки, но я пока не была уверена, что хочу знать горькую правду. Я не была готова признать, что все признаки указывали на то, что у папы была та же болезнь.

Я отогнала грустные мысли и открыла кран, подождав, пока вода не нагреется. Затем я смыла косметику с лица.

Переодевшись в свою самую теплую фланелевую пижаму, я забралась в постель, забыв о любовном романе Даниэлы Стил, который читала каждый вечер, — было уже за одиннадцать, и мне давно пора было ложиться. Зевнув, я выключила лампу и поудобнее устроилась под одеялом.

Но, откинувшись на подушку и закрыв глаза, я, казалось, не могла отключить свой мозг.

Геррек.

Г-Е-Р-Р-Е-К.

Буквы, казалось, подмигивали под моими веками, как колесо обратного отсчета в начале старого черно-белого фильма.

Я крепче зажмурила глаза, пытаясь не обращать на них внимания, но сколько бы я ни лежала, заснуть я так и не смогла. К полуночи я перестала пытаться.

— Уф, — простонала я, садясь и потянувшись за книгой на прикроватной тумбочке. Но прежде чем я успела включить лампу, на стене вспыхнул огонек.

Я застыла, подняв руку над книгой в мягкой обложке и вглядываясь в темноту.

Вспышка повторилась, слабая и белая, но ее было достаточно, чтобы растревожить тени в моей спальне. Я села прямо, повернув лицо к окну.

Снег все еще покрывал большую часть стекла, но сугробы осели настолько, что в верхней части рамы образовалась трехдюймовая щель, через которую я могла выглянуть наружу.

Мерцание повторилось, серебряное и едва заметное. Как лунный свет.

Вот только, когда я ехала с работы домой, небо было затянуто облаками. Сегодня ночью луны не было.

Мое сердце забилось где-то в горле, когда я сбросила с себя одеяло и, встав на колени, медленно поползла по матрасу к тому месту, где он был прислонен к стене. Я поднялась на ноги и осторожно выглянул в узкую щель окна.

Белый круг запрыгал по снегу, удлиняясь и укорачиваясь — это был фонарик, который человек держал сбоку и, который раскачивался в такт шагам.

Кто-то шел через лес, направляясь прямо к моему дому.

Я ахнула, зажав рот рукой, и упала на колени. Затем я соскочила с кровати и выскочила за дверь, спеша на кухню, чтобы взять нож из ящика стола.

Крепко сжимая его, я медленно прошла через гостиную к окнам, которые я закрыла стегаными одеялами. Окна, выходившие во двор.

Осторожно отодвинув одеяло от стекла, я выглянула наружу, ожидая, пока этот кто-то пройдет мимо дома и войдет во двор.

Мой пульс гулко отдавался в ушах, когда я затаила дыхание, сжимая рукоятку ножа так, что побелели костяшки пальцев.

Кто это? Почему он бродит вокруг моего дома ночью? Что, если он попытается проникнуть внутрь?

Я резко повернула голову к двери и, прищурившись, посмотрела на засов. Было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть, но она, должно быть, была заперта. Я неделями запиралась дома. Но если этот человек захочет проникнуть внутрь, ему хватит всего лишь бросить камень в окно.

Это был тот самый человек в черной маске? Может быть, просто кто-то проходил мимо, совершая позднюю ночную прогулку вдоль озера при минусовой температуре.

Это мог быть Джерри, направлявшийся туда, где жил. Может быть, это были Роберт или Сью Энн, те соседи, с которыми мне все время советовали встретиться, но которых я избегала. Но зачем кому-то выходить на улицу ночью, если длительное пребывание на открытом воздухе чревато переохлаждением?

О боже.

Это плохо. Это очень, очень плохо. Я застряла здесь одна, в пижаме, и у меня не было ничего, кроме ножа. Да, у папы было оружие, но оно лежало в шкафу в его спальне, а я не стреляла из пистолета с тех пор, как он в последний раз брал меня с собой пострелять по мишеням летом, когда мне было шестнадцать.

У меня так быстро закружилась голова, что перед глазами все поплыло.

— Дыши, — прошептала я, набирая воздух в легкие. Я приподнялась на цыпочки, пригибаясь. Двор был погружен в серое марево, единственный свет исходил от одинокой лампочки у входной двери. Я вглядывалась в ночь, дыхание застревало у меня в горле, пока я ждала появления белого луча фонарика. Каждая секунда была мучительной, и мои мышцы дрожали.

Но свет так и не появился. Я вцепилась в подоконник и крепко держала его, пока не прошла минута, затем две.

Где он? Он выключил свет? Или это был сон? Неужели я все это выдумала, и в любую минуту могу проснуться в теплой постели, а все ножи — в ящиках?

На висках у меня выступили капельки пота, когда я положила нож на пол и медленно поднялась, чтобы выглянуть за угол дома. Когда я пошевелилась, мое внимание привлекло свечение. Не белое, как от фонарика, а оранжево-красное.

Я стояла неподвижно, разинув рот, а пламя поднималось все выше и выше, и дым клубился в ночи. Прижавшись щекой к холодному стеклу, я смотрела на крошечный сарай отца.

Он сгорел почти дотла.