Берегись, чудовище! или Я - жена орка?!

Глава 43 История чудища

— Н-Никифор? — прошептала, осознав, чей голос скрывался под этим скрипучим ужасом.

Существо, услышав свое имя, замерло. Его алые глазки на миг погасли, и в их глубине мелькнула искра чего-то человеческого — боли, осознания, ужаса перед тем, во что он превратился.

— Чароита... — проскрипело оно, и в этом скрипе послышались знакомые нотки. — Прелестная... зеленоокая... дур-р-ра... — Его голос оборвался, переходя в булькающий стон. Он протянул к нам одну из своих изуродованных рук-плетей, не с угрозой, а словно в немой мольбе. — Все... все твоя вина!

— Моя?! — вырвалось у меня. — Ты сам попытался меня убить, подлец! Ты воткнул мне в ногу нож!

— А ты... ты камнем... в башку... — затрясся, и из его «рта», щели в коре, потекла темная слюна. — Я упал... думал, конец... Но нет... Лес, этот гадский лес... — простонал, и звук этот был полон такой безысходной муки, что мне стало почти жаль его. Почти. — Он испил моей крови... пролитой тобой! Он впитал мою боль... мою ненависть... Он сделал меня таким! — Никифор с силой ударил себя в грудь, раздался сухой хруст. — Корни... они пронизали меня насквозь... росли во мне... пожирали изнутри... Это все ты!

Я сжала Пузырика, который тихо хныкал, уткнувшись мне в плечо.

— Зачем тебе мальчик? — спросила, пытаясь отвлечь его, выиграть время. Где же Самайн?

Никифор захихикал, и звук этот был противнее любого рыка.

— Жертва... — прошептал с болезненным подобострастием. — Мне нужна жертва... Я слышал, так сказали темные духи леса... Шептались в корнях, шелестели листьями... — Он затрясся, и на его лице-сучке зазмеилась пародия на улыбку. — Принести в жертву невинное дитя... тогда... тогда они снимут это проклятие! Мне вернут мой облик! Я снова стану человеком!

У меня похолодело внутри. Невинное дитя... Пузырик... И тут до меня дошло.

— Другие... другие орчата, что пропадали из деревни до этого... Это тоже ты?

— Они тоже у меня! — с гордостью признался упырь, и его горящие глазки вспыхнули. — Сначала хотел циркачам продать... они таких уродцев скупают втридорога, для своих представлений... — Махнул рукой-плетью. — Но потом я понял... они мне нужнее! Мне! Для великого обряда! Иди... иди, я покажу! — сделал неуклюжий шаг в сторону, маня за собой вглубь чащи.

Сердце бешено колотилось. Я понимала, что иду на поводу у безумца, но мысль о других плененных детях не оставляла выбора. Я крепче прижала к себе Пузырика, чье дыхание стало чуть спокойнее, и пошла, отставая на несколько шагов. Арх, хромая, плелся следом, не спуская с чудовища настороженного взгляда.

Путь лежал через самые гиблые, забытые тропы. Лес здесь стал гуще, деревья — старее и зловещее. Их ветви, подобно скрюченным пальцам, цеплялись за одежду, словно пытаясь удержать. Воздух был тяжелым, спертым, пахнущим гнилью и влажной плесенью. Никифор двигался впереди, его тело с сухим треском ломало попадавшиеся на пути сучья. Он не переставал бормотать, обращаясь то к лесу, то к самому себе.

— Вот... видишь? — проскрипел, указывая на замшелый валун. — Здесь я первый раз услышал их шепот. Они сказали — кровь за кровь... жизнь за жизнь. А здесь, — остановился у заросшего папоротником пня, — здесь я прятался от дождя... корни тогда так болели... росли, понимаешь ли, прямо в костях...

Я слушала его бред, стараясь не вдаваться в жуткие подробности. Мои пальцы работали без устали. Я нащупала узел на грубых корнях, сковывавших его запястья. Они были живыми, влажными и упругими, но мои ногти, закаленные годами работы на прядильне, оказались крепче. Я царапала, дергала и понемногу ослабляла хватку растительных пут, борясь с ними.

— Скоро... скоро все кончится... — бормотал Никифор, оборачиваясь и зыркая на меня своими алыми глазницами. — Стану снова красивым... сильным... Все эти зеленые уроды будут ползать у моих ног!

Мы вышли на знакомую поляну. И вновь, как и в прошлый раз, лес перед нами расступился, открывая вид на заколдованные руины дворца. Но на сей раз они не казались таинственными и печальными. В сером свете надвигающихся сумерек обломки колонн и провалы окон выглядели как ребра огромного мертвого зверя. Воздух здесь был ледяным и неподвижным.

— Сюда! — проскрипел Никифор, с явной гордостью в голосе, и поволок меня через груду камней, что когда-то была парадной лестницей.

Мы вошли в огромный зал с обрушившимся куполом. Лунный свет лился сквозь дыры в переплетениях ветвей, создавая призрачное, мерцающее освещение. И в центре этого зала, на месте, где, должно быть, когда-то танцевали знатные господа, зияла еще одна яма. Глубокая и круглая, словно колодец.

Вокруг нее Никифор устроил жуткий алтарь. По краю были расставлены неровные камни, испещренные выцарапанными странными символами. На некоторых из них темнели бурые, засохшие пятна. Между камнями стояли самодельные свечи из застывшего жира, чадившие едким, сальным дымком. От всей этой композиции веяло таким примитивным, диким злом, что по коже побежали мурашки.

Из ямы доносились тихие всхлипы. Я, не в силах сдержаться, подбежала к краю и заглянула внутрь.

Внизу, на земляном дне, сидели трое маленьких орчат. Две девочки и мальчик. Они жались друг к другу, их зеленые личики были бледны от страха и грязи, а огромные глаза полны слез. Увидев склонившееся над ними чудовищное лицо Никифора, они подняли оглушительный, пронзительный визг.