Больше не твои. После развода

Глава 10

— Удивительно, как быстро ты выставил меня виноватой в нашем общении, Рамис.

— А ты считаешь свое поведение адекватным, Айлин? — отвечает он вопросом на вопрос.

Вытянув ноги в кресле, Рамис неотрывно наблюдает за мной и наверняка чувствует себя хозяином жизни.

И не только жизни, но и всего живого.

— У моего поведения есть учителя. Ты был хорошим учителем, Рамис, — произношу почти без изъяна.

Я отодвигаю меню ресторана. Аппетита совсем нет. Неудивительно, что на подарках для дочери фантазия Рамиса, увы, закончилась, и сегодня он решил отвезти нас в дорогой ресторан. Ресторан был, конечно, совсем не такого уровня, по каким он ходил в столице, но это место тоже считалось элитным, поэтому Рамис здесь.

Наверное, бывший муж считал, что я скучаю по таким местам, ведь я действительно часто посещала их — сначала с отцом, потом с мужем, где я и встречалась с его любовницей и была вынуждена делать вид, что ничего о них не знаю. У него была постоянная и послушная — его помощница Тамила.

Это были ужасные времена, полные унижения и боли. Когда я рыдала в подушку, оплакивая нашего сына, Рамис проводил ночи с другой женщиной, а затем по пятницам я сталкивалась с ней на каком-нибудь благотворительном вечере, куда Рамис удосужился привести и ее. Когда я рассказала о ней маме, то мама не удивилась и сказала, что все так живут. Отец, как оказалось, изменял маме тоже, но она мудро терпела, считая своим долгом сохранить семью.

Семья у нас была холодная, отношения между матерью и отцом были сухие, а меня к восемнадцати, как выяснилось — и вовсе продали, но мама все равно считала своим долгом сохранить «семью».

Вспоминать это было мерзко.

Отвернувшись от Рамиса, я ищу глазами Селин, которая попросила апельсиновый сок и любимые чесночные гренки и затем сразу побежала в детскую зону. Комната для детей была большая, там веселые и полные энтузиазма аниматоры развлекали детей родителей, пожелавших побыть наедине.

Я не желала.

Но у Рамиса были другие планы, ведь для чего-то он притащил нас сюда, предоставив мне любимый выбор без выбора.

Убедившись, что Селин здесь нравится, я возвращаю взгляд к Рамису и ловлю его ответный — изучающий, долгий тяжелый.

— Ты взяла ипотеку, Айлин? — затевает он разговор.

— Ты хочешь поговорить обо мне или о дочери? — парирую тихо.

— Сначала о тебе, Айлин.

— Да, я взяла ипотеку.

— Тех денег, что ты получила после развода, с лихвой хватало на любую квартиру в этом городе и не только. Ты не воспользовалась ими?

— Поначалу нет. Затем родилась Селин, и я задумалась о своей квартире, но было уже поздно: случился кризис, и цены взлетели в два, а то и в три раза. К тому же, я должна была думать о будущем, поэтому часть средств я отложила в качестве сбережений…

— Ты дочь бизнесмена, Айлин. Ты знаешь, что деньги «в качестве сбережений» горят, — неожиданно злится Рамис.

— Горят или нет, но они хотя бы есть. И не напоминай мне, чья я дочь.

— Получается, ты не успела до кризиса? — переспрашивает Рамис.

Он прищуривается, сводя брови к переносице, и я пожимаю плечами.

— Как видишь.

— Я же говорил тебе сразу вложить деньги в недвижимость. Я предупреждал о возможном кризисе.

— Я тебя не слушала, — отвечаю прямо.

— Как и всегда.

— Да, как и всегда, потому что на тот момент я думала лишь о том, как сохранить жизнь своему ребенку. Мне некогда было размышлять о рынке недвижимости, инфляции и кризисе, ясно?

Рамис глубоко вздыхает и, кажется, даже закатывает глаза, а в глубине души, я уверена, очень сильно чертыхается. Мягко говоря. Жилка бизнесмена, заложенная в нем с самого рождения, просто в ярости от моей глупости.

— Какая тебе разница, Рамис?

— Большая. Я же тебя предупреждал, чтобы ты вложила эти деньги, Айлин. В тот же день, когда заговорил о разводе, — напоминает мне бывший муж.

— Ах, в тот день? — я иронично кривлю губы. — В тот день даже конец света не удивил бы меня, дорогой Рамис.

Стиснув кулаки, мы смотрим друг на друга исподлобья, но Рамис берет себя в руки значительно быстрее меня:

— Посмотри меню и закажи себе поесть. Потом мы поговорим.

Я прикусываю щеку изнутри и начинаю листать меню без особого энтузиазма. Когда заказ сделан, мы снова остаемся наедине, только оба — уже более спокойные, чем были пятнадцать минут назад.

— Расскажи мне, что с Селин, — просит Рамис, сложив руки на столе.

— Селин часто болеет, — говорю коротко.

— Подробнее, Айлин.

— Она часто и тяжело болеет. Промежутки между выздоровлением и повторным заболеванием могут быть меньше двух недель, а в год она болеет около пятнадцати раз. Однажды, если не успеть вовремя, можно попасть в реанимацию. Так было раньше, теперь я научилась предвидеть осложнения.

— Что ты имеешь в виду?

— Первый приступ случился, когда ей было всего полгода, — начинаю рассказ. — Когда я увидела судороги, температуру сорок градусов, синие пятна по всему телу и то, что происходит с младенцем на моих руках, то сама чуть не умерла. Благо, мама еще была жива, она сумела взять себя в руки и вызвать скорую. Скорая приехала быстро, в больнице Селин спасли. Мы дошли до реанимации. Еще бы чуть-чуть, и…

Я замолкаю, потому что голос срывается.

Но спустя время выговариваю эти жуткие слова:

— …и я бы потеряла ее, Рамис.

Рамис чертыхается сквозь зубы.

Я прикрываю глаза, вспоминая то, через что мне пришлось и приходится проходить по сей день.

— Это был ад, и он повторяется ежегодно. В этом году еще не было. Я жду и боюсь повторения. Я просто научилась жить с этим и быстро различать, что с ней происходит: обычное ОРВИ или что посерьезнее. Научилась делать уколы, ношу с собой аптечку. В прошлом году впервые обошлось без больницы.

— Что говорят врачи?

— Разводят руками. Рекомендуют съездить на море. Я была у самых ведущих специалистов города, и не у одного. Все они пожимают плечами.

— Самый ведущий специалист деревни — не ведущий, Айлин, — резко перебивает бывший муж. — Надо было ехать в столицу.

— Еще скажи, что надо было к тебе обратиться… — не удерживаюсь от колкости, но под грозным взглядом мужа быстро беру себя в руки.

— Ты настолько меня зверем считаешь?

Произнеся последние слова, Рамис стискивает челюсти, метает молнии взглядом и сжимает кулак с толстым перстнем на безымянном. Перстень находится там, где раньше было обручальное.

— Просто напомню, что это ты отправил меня на аборт.

— Отправил.

— Даже не будешь оправдываться? — спрашиваю у него.

— Наша жизнь была уже невыносимой, Айлин. Просто вспомни.

Отстранившись от Рамиса на безопасное расстояние, я перечу:

— Даже если так. Даже если я была нелюбимой, истеричной женой, которая разбивала посуду, кричала и плакала сутками напролет. Даже если ее супруг, которого она успела полюбить, изменял ей с другой. Даже если все так, то этот ребенок все равно не был причастен к нашему несчастью.

— Успела полюбить? — переспрашивает Рамис. — А ты вообще любила, Айлин? Ты хоть раз говорила, что любишь?

Покачав головой, я несколько раз моргаю, чтобы смахнуть с глаз предательскую соленую пелену, и поднимаю взгляд.

— А ты? — спрашиваю в ответ.

— У меня нет ответа. Мы с тобой понимали, что брак по договоренности. Ты — тоже, Айлин.

— Я — нет. Я не понимала. Мне никто не сказал, что меня продают как овцу с пастбища. Поэтому я не говорила. А ты и не любил.

Рамис меняется в лице.

И нас обоих захлестывают эмоции.

— Я не знал, что тебе не сказали. Понял уже ночью после свадьбы, когда сказал тебе и увидел твои слезы.

— Не нужно оправдываться спустя столько лет. Ты поступил жестоко с Селин, и перед ней у тебя точно не найдется оправдания…

— Мама! Мамочка! — громко кричит Селин.

Я резко оборачиваюсь.

Селин бежит нам навстречу, привлекая внимание всего ресторана. Я подхватываю ее на руки и усаживаю рядом с собой, а сама незаметно вытираю слезы.

— Пойдем со мной, мама? — просит она, указывая на детскую зону.

— Обязательно, только чуть позже. Смотри, тебе несут чесночные гренки и сок. Только перед этим поешь немного супа с морковкой, который для тебя заказал дядя Рамис, договорились?

— Хорошо, — быстро соглашается дочь.

Селин съедает всего несколько ложек супа, а потом тянется за гренками. В это время нам с Рамисом приносят блюда. Когда официант ставит передо мной чашку с лавандовым рафом, я в удивлении поднимаю глаза.

— Это я заказал. Ты его любишь, — произносит Рамис, поймав мой взгляд.

— Ты помнишь?

— Помню, Айлин. Я привозил его по вечерам из кофейни возле дома, потому что только он тебя успокаивал.

Сделав глоток горячего рафа, я прикрываю глаза от наслаждения. И от боли тоже, потому что перед глазами возникают те самые вечера, о которых Рамис жестоко мне напомнил.

Утром Рамис уходил на работу, а я, пребывая в своей агонии ревности и боли после прерванной беременности, разбивала посуду об входную дверь, через которую он только что выходил.

Я перебила много посуды, чтобы он хотя бы так услышал, как мне больно. Каждый раз я думала, что он услышит, вернется, попросит прощения или хотя бы поговорит со мной. Однажды он действительно вернулся, но я не стала его даже слушать. Сделала вид, что мне все равно, хотя внутри меня сжирала сама тьма.

После таких выступлений Рамис возвращался домой с рафом. Лавандовым. Он привозил мне поллитра кофе, и я выпивала его весь, сидя у камина с мешками от слез под глазами. Тогда прошел месяц после вмешательства, я перебирала имена для нашего сына и тихонько сходила с ума.

А с утра все повторялось вновь. Разбитая посуда, нелицеприятные слова в адрес Рамиса, а вечером — кофе. Лавандовый. Так мы прожили еще год. Вскоре я обрадовалась второй беременности, а Рамис, как оказалось, уже несколько месяцев готовил бумаги для развода.

— Почему ты просто не сказал мне правду? — спрашиваю его одними губами, когда Селин отворачивается. — О мальчике. О нашем мальчике.

Рамис качает головой, а затем хватает меня за руку, задирает рукав и указывает на мое запястье.

Там был белесый шрам в виде тонкой полоски.

Все случилось в ванной. Рамис, вернувшийся с работы пораньше, едва успел вытащить меня из воды и довезти до реанимации.

— Я бы мог сказать. Но в следующий раз я бы точно не успел.

Выдернув свою ладонь из захвата Рамиса, я прячу ее под столом и опускаю глаза. Я смотрю на лавандовый раф затравленным взглядом и впервые радуюсь, что Рамису удается найти с дочерью общий язык, потому что я сама говорить была не в состоянии.

Допив свой раф, я постепенно возвращаюсь из прошлого в реальность, где Селин задорно хохочет и задает Рамису тысячу вопросов, а он на них отвечает. Конечно, с моей помощью их сближение прошло бы гораздо быстрее, но в глубине души я очень боялась, что дочь привяжется к Рамису, а тот, как однажды уже это сделал, просто исчезнет из нашей жизни. Для Селин это станет ударом.

— По поводу Селин, — Рамис привлекает мое внимание. — Мы свозим ее в другой город, и я покажу ее лучшим генетикам страны.

Я поднимаю глаза, и Рамис добавляет:

— Это не обсуждается, Айлин. Ты поедешь тоже.

— Ладно.

— Ладно? Так быстро?

— Если так будет лучше для Селин, то я согласна.

Рамис откидывается в кресле, а я наоборот — поднимаюсь.

— Я скоро вернусь.

— Хорошо, Айлин.

Рамис кивает, и я чувствую, что провожает меня взглядом. Я скрываюсь в уборной и резко наклоняюсь над раковиной, включаю ледяную воду и плескаю себе на лицо, чтобы забыть привкус лавандового рафа, звон битой посуды и тот день, который я считала своим последним днем жизни…

Но в следующую секунду я вскрикиваю от боли, ощутив резкую хватку на собственной шее. Перестав ощущать под ногами пол, я безмолвно барахтаюсь в чьих-то руках, а когда кислород почти заканчивается в легких, то меня, наконец, ставят на ноги.

И со свистом вжимают в стену.

Вжимают до боли в лопатках и на затылке. Я чувствую холодок на голове, противную влагу и легкое головокружение.

— Ты жена Валиева?!

Я с трудом фокусируюсь на мужском лице, плохо соображая, почему мужчина находится в женском туалете и кто такой Валиев. О том, что речь идет о Рамисе, до меня доходит не сразу. Сказывается то, что еще несколько секунд назад меня удерживали на весу, и в легких почти не осталось кислорода, чтобы дышать и думать.

— Отвечай!

— Я ему не жена, — отвечаю, закашлявшись.

— Бывшая жена? — переспрашивают нервно. — Быстрее отвечай, не тормози! Рядом с ним его дочь?

Поняв, что он говорит о Селин, я широко распахиваю глаза и начинаю резко качать головой.

— Я не знаю, о ком вы говорите! — верещу в ответ.

Однако, на лице амбала, сильно похожего на тех, что работают на Рамиса, уже появляется догадливая и самая страшная ухмылка.

— Значит, девчонка его дочь. Тогда передай новоиспеченному папаше, чтобы он вернул должок прошлому, иначе это был первый и последний день рождения дочери, на котором он побывал.

Меня трясет.

Сильно.

То ли от страха, то ли от лютой ярости к Рамису, из-за которого теперь моей дочери грозила опасность.

— Все запомнила?

— Д-да…

— А если он заартачится, ты постарайся уж его уговорить, — произносит амбал с мерзкой улыбочкой и намеками. — А то найдут у тебя парочку красных татуировок на запястье и подумают, что жена-истеричка сама это с собой сделала. Опыт у тебя уже есть, правда? Ну и дочку жалко будет. Понимаешь, о чем я?

— Да, — произношу ошеломленно. — Понимаю…