Боярыня Марфа

Глава 23

Видение исчезло, а я снова оказалась в своей спальне. И я отчего-то точно знала, что Фёдор исполнил своё обещание и женился на мне, несмотря на недовольство и осуждение окружающих. Потому что не женились тогда бояре на простых девках из народа. А Адашев на мне женился, что делало ему честь. И я отчего-то знала, что после венчания, на шестой месяц, у меня, то есть у Марфы, родился Андрейка.

Вот отчего кухарка говорила, что я эта самая мамошка. Я жила как блудница с Фёдором до свадьбы.

Но Марфу я не осуждала. Если она была крепостной девкой, да ещё и сиротой, почему бы не воспользоваться предложением хозяина? Если он был щедр и любил её? Наверняка хотела лучшей жизни, чем горшки мыть. Неизвестно, как бы я поступила на её месте. Тем более, Фёдор же в итоге женился на ней, сделал своей боярыней.

И всё же я поняла, что Адашев для Марфы сделал много. Возвысил до своего положения, не посмотрел на осуждение окружающих. Она же родила ему деток. Тогда отчего же они ссорились потом? Отчего он хотел побить её? И она очень боялась чего-то. Я до сих пор помнила то ощущение страха в том первом видении и инстинктивно чувствовала, что Фёдор хочет убить жену. Но что такого натворила Марфа, чтобы так разгневать мужа? Ведь он явно и определённо любил её.

Я хотела это всё узнать. Но пока память Марфы, а теперь моя, не давала мне ответов на эти вопросы. Я прилегла в постель, думая о том, что завтра новый день и, возможно, опять придёт какое-то прошлое видение.

На следующий день я решила пойти на местный новгородский рынок, а точнее — торжище, как называла его Прося. Я хотела просто пройтись по городу, осмотреться. Ведь что туда, что обратно до темницы меня везли в закрытом возке, и я толком и не увидела ничего.

В девять утра, после завтрака, Прося помогала мне облачаться в красивый парадный наряд для выхода «на люди». Так заявила мне моя горничная. На нательную рубаху до колен я надела вышитую парадную рубаху до пола, затем манжеты с жемчугом, далее — женский тонкий кафтан до пола алого цвета из шелка, а на него уже — опашень из бархата красного цвета с рукавами, которые не одевались, а болтались свободно до пола. Вязаные чулки до низа бедра, которые завязывались атласными лентами над коленями.

Завершала мой наряд шуба в пол из белого горностая мехом внутрь, а вышитым дорогим сукном наружу. На голову — сетчатую шапочку, потом платок-убрус, плотный шелковый белый и сверху на него — меховую шапочку: высокую, усыпанную жемчугом вверху, где кончался отворот из белого меха. На ноги — сапожки из белой кожи на высоких квадратных каблуках. В итоге одели меня как дорогую матрёшку. Именно так я себя и чувствовала.

Чтобы не вызвать нравоучительных речей няньки Агриппины, я заявила ей, что иду в церковь молиться. Она одобрительно закивала мне и сказала, чтобы я непременно взяла с собой чётки, считать поклоны Царю Небесному. Как это делать, да ещё с чётками, я, конечно, не знала, но важно закивала ей в ответ.

Андрей и Наташа играли в моей комнате, а я одевалась под чутким руководством Агриппины.

— Кого возьмёшь с собой, барыня? — спросила вдруг нянька.

— Одна пойду, думаю, не заблужусь, — ответила я, когда Прося уже водрузила на голову высокую шапку с мехом.

Я же оправляла на шее белый пуховый платок.

Как я теперь знала, за окном стояла ранняя весна, и днём становилось довольно тепло, но по ночам и утрам бывали ещё небольшие морозцы.

— Ты что, одна пойдёшь, Марфа Даниловна, в церкву-то? — спросила Агриппина, поправляя ленточки на косах Наташи, которые распустились.

— Да, а что не так? Мужа раз нет пока, значит, одна пойду.

— Дак грех это великий! — выдала нянька, испуганно крестясь. — Одна боярыня да по улице. Ты хоть холопов возьми с собой, не так дурно будет.

— И почему одной нельзя?

Она посмотрела на меня как на полоумную. Но я правда не понимала, почему это плохо.

— Не серчай, боярыня, да не положено так. Боярыне должно выходить только с мужем, а боярышне — с отцом или братом из дому. Ежели кто увидит тебя одну на улице, без челяди или мужа, подумает, что ты или умом тронулась, или блудница великая.

Вот как! Ничего здесь нравы-то. Почему-то вспомнились восточные народы из прошлого мира, где женщинам тоже нельзя было выходить одним без сопровождения мужчины.

А нянька, видя, что я внимательно слушаю, продолжала:

— Ты ведь не холопка какая, по улицам одна шататься, а боярыня. Должна беречь свою честь! Как же ты раньше-то жила, не зная о том?

— Раньше я с мужем везде ходила, он меня одну и не отпускал, — заявила я, придумав себе оправдание, чтобы не выглядеть в глазах пожилой женщины уж совсем нелепо.

— Это верно. С мужем и надо. А если нет его, то дома сиди. Ежели уж совсем приспичило, тогда холопов бери, и побольше. Чтобы никто ни в чём постыдном и греховном тебя не заподозрил.

— Я поняла, спасибо, что научила, тетка Агриппина.

Пошла я на улицу с Просей и Потапом. Это Агриппина одобрила, хотя и настаивала, чтобы я взяла пятерых. Но ходить по улицам таким хороводом мне совсем не хотелось. Для такого выхода мои слуги надели выходные платья и чистую верхнюю одежду. Потап — новый меховой армяк и чистые штаны, а Прося — простую красную душегрею и длинную чёрную юбку.

Мы вышли за ворота, и я с интересом начала рассматривать окружающую меня улицу. По двум краям дороги стояли усадьбы. Высокие боярские дома на довольно большом расстоянии друг от друга, так как обычно у каждой усадьбы имелся широкий двор и сад.

На улицах в этой «респектабельной» части Новгорода царила тишина, которую нарушали только звон колокольчиков у лошадей, что проносились мимо, запряжённые в сани или в закрытые возки, да ещё колокольный звон. Насколько я поняла со слов Проси, звонили к литургии, но идти в церковь мне совсем не хотелось. Только если на обратном пути посмотреть, как и что было в храмах в этом XVI веке.

Вскоре мы вышли на более оживлённую улицу, похоже в центр города. Тут между деревянными домами уже попроще были расположены трактиры и общественные бани, небольшие съестные и бакалейные лавки и церкви. По дороге на рынок я насчитала две церкви и три часовни. Народу на улицах в этом месте города стало значительно больше.

Сначала мы направились на большую площадь неподалёку, где располагалось местное торжище.

Так как денег в доме Адашева я не нашла, то взяла с собой самые простые сережки с жемчугом и серебряное колечко. Намеревалась продать их если понадобится и купить то, что мне приглянется. Как я поняла, со слов той же Проси, кухарка и её помощник Мирон ходили на рынок за продуктами через день и записывали все покупки на имя боярина Адашева, а затем раз в месяц приходил человек от каждого купца, и именно с ним и рассчитывался боярин. Или же Федор посылал в лавку своего человека с деньгами, расплатиться «по счетам».

Однако я не знала, в курсе ли торговцы, что мой муж сбежал и в опале, или нет. Потому и захватила с собой серьги на всякий случай, а то вдруг не будут продавать мне в кредит ничего.

— Марфа Даниловна, смотри, это же он! — вдруг выкрикнула Прося.

— Кто он? — испуганно спросила я, обернувшись и смотря в ту сторону, куда указывала рукой горничная.

Почему-то я сразу подумала о Федоре, что он где-то здесь, на рынке.

— Да этот беспутный Ерофей, хромой! Ключник наш.