Боярыня Марфа

Глава 42

Я подняла голову к темному небу. Ночь была ясной и прохладной. Звёзды были далеко, а мы тут с Андрюшей одни-одинёшеньки. Сын так и прижимался ко мне и уже перестал всхлипывать.

— Ну что, сердешная, есть тебе куда идти-то? — вдруг раздался голос сбоку.

Быстро обернувшись, я увидела монахиню Илларионию. Она стояла у верстового столба, и в темноте. В её черном одеянии я даже не заметила её раньше.

— Некуда нам идти, матушка, — ответила я, подходя к ней и прижимая узелок с вещами к себе. — Нам бы дом какой или угол найти, где переночевать. Знаешь такой, Иллариония?

— Пойдём со мной в монастырь, печальница, — предложила монахиня. — Наша настоятельница сердобольная, авось и приютит тебя с сыночком.

Я просияла лицом. Предложение монахини было таким неожиданным и заманчивым. Я знала, что в те времена монастыри часто давали кров несчастным, и точно денег им было платить не надо.

Тут же согласившись, мы с Андрейкой поспешили за монахиней по грязной дороге. Спешили. Ведь монастырские ворота закрывались ровно в десять вечера, до самого утра.

Однако моя радость длилась недолго. Сразу по приходу в Никитский монастырь мне велели явиться перед очи настоятельницы, которая, оглядев меня и Андрея, сказала:

— Пока живи у нас, Марфа. Но надолго под кровом монастыря оставить тебя не могу. У меня здесь только послушницы да монахини. Мирянам здесь делать нечего. Строго тут у нас.

— Я понимаю, — заволновалась я. — Хотя бы на неделю можно нам остаться, матушка настоятельница?

— Да. Но не больше. А потом что надумала?

— Так попробую службу найти какую и туда перебраться.

— Службу? — удивилась настоятельница. — Служба это для мужиков. Да и кто ж тебя возьмёт? Ты красивая больно да молодая. В служанки таких не берут, да и сама там не сможешь. Ты как боярыня жила, а теперь придётся в ножки хозяевам кланяться.

— И поклонюсь, не убудет с меня, — твёрдо сказала я, совершенно не боясь какой-то там работы.

— А Христовой невестой не хочешь стать? — вдруг задала вопрос настоятельница.

— Кем?

— Ну, при монастыре нашем. Сначала послушницей побудешь годок-другой, потом монашеский постриг примешь.

— Нет. Не хочу, — ответила я твердо.

— И зря, Марфа. Одна дорога тебе в монастырь теперь. Ты вдова, вряд ли кто позарится на тебя из мужиков, чтобы за себя взять. Или ты во грехе думаешь жить? Как полюбовница чья?

И почему они все думали, что без покровительства мужчины я пропаду? Точно у всех в глазах стоит домострой и патриархат.

— Не буду я ни с каким мужиком жить, я сама...

— Чудно говоришь-то, Марфа. Как это сама? Пропадешь ведь. Ни отца, ни братьев у тебя нет. А сама горя нахлебаешься. Вижу это, — заявила важно настоятельница. — Один путь у тебя — монахиней стать. Верный путь, а ты упрямишься. Сына твоего пока в мужской монастырь определим, я договорюсь с настоятелем. А как подрастет он, так в люди пойдет.

— Матушка, я не хочу в монастырь! — воскликнул Андрей. — С тобой хочу!

— Вот еще! Кто тебя спрашивает, пострел? Как скажет родительница, так и будет, — строго шикнула настоятельница на мальчика.

— И все же, матушка, — ответила я. — Позволь мне остаться на неделю здесь, а потом я сама уйду.

— Не серчай, Марфа, но глупость ты глаголишь. Хотя, недельку то обдумай все хорошенько, может еще и передумаешь.

В общем, от настоятельницы я вышла мрачная и тревожная. Чувствовала, что она знает окружающую жизнь и порядки в обществе, и хорошо знает, оттого и уговаривала меня стать монашкой. Видимо, и впрямь трудно мне придется.

Монахиня Иллариония проводила нас с Андреем в небольшую келью, дала нам стеганые одеяла и подушки. Сами кровати были деревянные, на них серые матрасы, сшитые из хозяйственных мешков и набитые соломой.

Еще монахиня принесла нам два ломтя хлеба, моченые яблоки и морс в крынке. Андрей наелся и тут же лег спать. Я же, раздевшись и оставшись в одной рубахе, долго сидела на своей узкой монастырской кровати. Спать не могла.

Все думала и думала.

И впервые жалела о том, что попала в этот мир. Даже в тюрьме было не так тошно, как сейчас. И убивало даже не то, что у меня теперь нет дома, а то, что Наташенька не со мной. А еще, что на дворе XVI век. И мне, бабе, деться некуда. Это тебе не XXI век, что можно хоть кассиром в супермаркет или уборщицей устроиться, даже без образования. А в этом времени правили мужчины, и женщина была при них. А я сейчас вдова, и защитить меня некому, да и где эту службу искать?

Пока мы шли до монастыря, матушка Иллариния подсказала, что, может, меня в какую лавку возьмут служить. Там всегда руки нужны, или в дом какой богатой служанкой. Однако вольных людей не любили нанимать. Им надо было платить жалование, а крепостные все делали задаром. Поэтому особо на хорошую работу я не надеялась, но все же решила попытать счастья завтра.

Я думала о том, зачем отправила меня старуха-цыганка сюда, если я не только не нашла, как изменить судьбу своего рода и помочь больному сыну, а сама теперь нуждалась в помощи. Моя жизнь казалась мне теперь беспросветной и мрачной.

Я прилегла на постель и долго смотрела в белёный потолок кельи.

Опять вспомнила о Наташеньке. Как она там? Одна с Агриппиной. Успокоилась или нет? На глаза навернулись слёзы. Я даже не ожидала, что за этот месяц так привяжусь к девочке. Теперь я считала её своей дочкой.

Вдруг перед моими глазами всё потемнело, и меня накрыло видение.

Мы опять были с Фёдором, покойным мужем, в моей спальне. Видимо, в тот самый роковой день, когда Сидор убил его. Лицо мужа было перекошено от злобы и ярости, и он кричал:

— Говори, стерва, Наташка не моя дочь? Сознавайся!

Я же опять пребывала в теле Марфы, не могла действовать за неё, только наблюдала, как подселенец какой.

Марфа, поджав губы, молчала, чуть попятилась от мужа.

— Молчишь, падлюка? Да я и так обо всём знаю! Сидор мне рассказал всё. Да и Василиса открыла, как ты ночами к этому охальнику, братцу моему будь он неладен, бегала.

Федор начал надвигаться на меня, и я всё пятилась от него. Чуяла, что он в бешенстве.

— А ежели и так? — вдруг дерзко ответила Марфа. — Он молодой, горячий, у него глаза горят. А старый и постылый!

— Ах ты, змеюка. Вот, значит, как… Знать и не любила меня никогда?

— Нет! Я Сидора люблю!

Я в ужасе слушала Марфу и думала: «Вот дура! Зачем она всё это говорит? Только провоцирует мужа. Точно полная идиотка».

— Проклинаю! — прохрипел вдруг Фёдор. — Проклинаю твою дочь! Пусть сгинет это дитя греховное со свету этого! Проклинаю твою Наташку! Проклинаю на веки вечные!

Видение прервалось, а я испуганно захлопала глазами. Снова оказалась в тёмной монастырской келье. Сбоку слышалось сопение Андрюши, а я ощутила, как по моему виску пробежала капля пота, а по телу прошел ледяной озноб.

Вот оно! Проклятье рода.

Фёдор проклял Наташеньку, узнав, что она не его. И теперь всё встало на свои места. Именно дочка Марфы несла в себе проклятье. Через века, своим геном, передавая своим потомкам. Ведь гемофилия передавалась именно через женские особи. Именно женщины были носителями этого страшного гена.