Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Пролог

Утро в Провансе пахло не романтикой из открыток, а реальностью — тёплым камнем, влажной шерстью, хлоргексидином и кофе, который успели выпить только наполовину. Маргарита Лаврентьева уже третий раз поправила прядь волос, выбившуюся из пучка, и в четвёртый раз подумала одну и ту же мысль: если бы кто-то однажды написал правдивую книгу о любви к животным — там было бы больше крови, чем роз.

Она жила во Франции почти восемь лет, но каждое утро в клинике всё равно начиналось одинаково: тишина перед бурей, секунды, когда ещё можно вдохнуть полной грудью и сделать вид, что ты обычный человек, а не тот, кому доверяют чужие жизни — маленькие, горячие, дрожащие.

Клиника «Vétéris Provence» стояла на окраине городка, где богатые дома прятались за кипарисами, а бедные — за густым ароматом жареного чеснока. Здание было современное: стекло, бетон, чистые линии. Только за стеклом всегда происходило такое, что никакой дизайнерский минимализм не мог украсить.

— Bonjour, Margot! — на ресепшене подняла глаза София, молодая, резкая, всегда с идеальными стрелками на веках и голосом, в котором слышалось утреннее кофе.

— Bonjour. — Маргарита кивнула и, как обычно, не улыбнулась сразу. Улыбка у неё была не «дежурной», а настоящей — экономной, как ресурс. — Что у нас?

София протянула планшет, где список приёмов был похож на очередь в травмпункт в последний день новогодних салютов.

— Кошка с одышкой… бульдог после ночи… кролик, который «не ест уже два дня», — она сделала пальцами кавычки. — И… мадемуазель с йорком. Она уже звонила три раза и сказала, что если её «дитя» не примут первым, она напишет жалобу в сеть.

Маргарита подняла глаза.

— Qu'elle écrive. — «Пусть пишет», — произнесла она по-французски и тут же перевела взглядом: София понимала и без перевода, но Маргарита всё равно любила делать это про себя, как внутреннюю привычку не бросать ни одного смысла на произвол. — Йорк подождёт. Жизнь — без очереди.

Она прошла в коридор, где пахло сухим кормом и чем-то ещё — страхом. Страх в клинике был всегда, просто у каждого он пах по-разному: у хозяев — потной ладонью, у животных — горячим дыханием в переноске. У персонала — кофе и усталостью.

Маргарита переоделась быстро. Халат, который на других выглядел белым символом стерильности, на ней всегда становился чем-то вроде доспехов. Она любила порядок: застёгнутые пуговицы, чистые карманы, ручка на месте, стетоскоп не перекручен. Порядок помогал не думать о том, что ты не бог.

Она вышла в смотровую. В углу, на столе, лежала полосатая кошка — взрослая, тяжёлая, с янтарными глазами. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с руками человека, который привык поднимать тяжёлое и не привык просить.

— Доктор… — сказал он. — Она… не дышит нормально.

Кошка дышала. Но так, как будто каждое движение грудной клетки стоило ей отдельного решения.

Маргарита положила ладонь на кошачий бок — тепло, вибрация, пульс. Потом поднесла стетоскоп. Слушала долго — слишком долго для хозяина, но ровно столько, сколько нужно ей.

— Как её зовут? — спросила она.

— Лиса.

— Красивое имя, — сказала Маргарита. — Лиса, ты у нас умница, да?

Кошка моргнула. Маргарита всегда говорила с ними как с людьми. Не потому что верила в сказки, а потому что видела: голос и рука — иногда сильнее лекарства.

— Рентген и УЗИ сердца, — коротко сказала она ассистентке. — И кровь.

Ассистентка, молодая француженка по имени Элоиза, кивнула.

— Tout de suite. — «Сейчас же», — ответила она.

Маргарита проводила взглядом кошку и хозяина, а сама уже перебирала в голове: варианты, причины, риски. Внутри у неё всегда работал холодный механизм — расчёт, опыт, наблюдение. Она могла быть мягкой в словах, но решения принимала стальными.

Когда-то, ещё в России, она думала, что ветеринария — это про любовь. Потом поняла: любовь — это то, что остаётся после того, как ты вытер кровь, собрался и снова пошёл работать. Любовь — это не «ах, бедненький», а «держи, живи, я сделаю всё, что могу».

Её называли «сильной женщиной». Маргарита не любила этот ярлык. Сильной быть не хотелось. Хотелось быть обычной, с тёплыми руками, свободной головой и правом иногда не решать чужие беды. Но жизнь делала вид, что её желания не слышит.

В обед она вышла на задний двор клиники, где росла лаванда. Лаванда здесь росла везде — будто сама земля дышала ею. Ветер гонял тонкий аромат: горьковатый, сухой, успокаивающий.

Маргарита поставила стаканчик с кофе на бетонный бортик, достала телефон и посмотрела на время. Сообщение от логистики уже было.

«Ваш заказ кормов и медикаментов прибудет завтра. В связи с задержкой на складе возможно изменение партии».

Маргарита прищурилась, как при плохом освещении.

— «Возможно изменение партии»… — повторила она вслух. — Это значит «мы пришлём что-нибудь, а вы молчите».

Она набрала номер.

— Добрый день. Это доктор Лаврентьева, клиника «Vétéris Provence». — голос у неё стал ровным, очень спокойным — тем самым тоном, который обычно предшествует проблемам для собеседника. — Уточните, пожалуйста, что значит «изменение партии».

В трубке замямлили.

— Мы… у нас… склад… — человек явно надеялся, что её устроит «как получится».

— Нет, — сказала Маргарита спокойно. — Non. — «Нет». — Я не принимаю просрочку и повреждённую упаковку. Это медикаменты. Это животные. Вы везёте то, что в накладной. Если не можете — я меняю поставщика сегодня же. И да, я напишу в головной офис сети. Вы поняли?

Пауза была короткой, как вдох перед ударом.

— Понял, мадам. Мы… мы всё сделаем.

— Прекрасно, — сказала Маргарита. — Тогда я спокойно работаю дальше.

Она отключилась и только после этого позволила себе выдохнуть. Ветер тронул волосы. Лаванда пахла умиротворением. Но внутри у Маргариты было то, что не пахло ничем — пустота, которая возникала у людей, привыкших держать всё на себе.

Она не была девочкой. Ей было тридцать восемь. Она знала цену словам и цену молчанию. Она знала, что её «добро» часто принимают за слабость. Поэтому она научилась быть жёсткой.

И ещё она знала, что любовь — штука капризная. Она приходила в её жизнь как неправильный автобус: вроде бы обещали маршрут, вроде бы было расписание, а в итоге ты стоишь на остановке, и всё равно уезжаешь одна.

Дети у неё не получились. И это было не трагедией в киношном смысле, а тихой реальностью — несколько лет надежды, несколько анализов, несколько разговоров, после которых ты выходишь на улицу и вдруг замечаешь, что люди вокруг продолжают жить так, будто твоё сердце не раскололось.

Она забрала кота из приюта — старого, хромого, с недоверием в глазах. Потом подобрала собаку на трассе. Потом ещё одну. Животные были честнее. Они не обещали «всё будет», они просто ложились рядом и дышали.

Вечером Маргарита закрывала клинику вместе с ночной сменой. Коридоры вымыты. Металлические столы блестят. В холодильнике лежат препараты, каждый на своём месте. Порядок. Её маленькая победа над хаосом.

Она вышла наружу, где уже темнело. Прованс умел быть красивым даже в буднях: мягкий свет, шорох листьев, тонкая полоска луны над холмами. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук был настолько домашним, что Маргарита на секунду захотела повернуть назад — не в клинику, а в прошлое. Туда, где всё ещё могло быть иначе.

Дома она сняла обувь, бросила ключи на привычное место и достала из почтового ящика конверт — плотный, с логотипом аукционного дома. Она давно участвовала в благотворительных торгах: иногда покупала старые медицинские книги, инструменты, редкие атласы. Это было её странной слабостью — трогать руками историю науки, как будто так можно удержать время.

Внутри лежала тонкая вещь — старинный женский платок, почти прозрачный, с вышивкой по краю. На бирке было написано: «XIX siècle, Provence» — «XIX век, Прованс».

Маргарита усмехнулась.

— Красота, — сказала она в пустоту квартиры.

Платок пах очень странно — не пылью, как обычно пахнут старые ткани, а чем-то сладковато-резким. Почти лекарственным. Запах был знакомым, но Маргарита не могла сразу поймать его — как имя, которое вертится на языке.

Она поднесла ткань ближе, вдохнула…

И на секунду всё вокруг стало слишком ярким. Свет лампы резанул глаза. Пол качнулся. Сердце ударило так, будто хотело выбраться из груди. В ушах зашумело.

— Что за… — прошептала Маргарита, пытаясь отложить платок.

Запах усилился. Она наконец поняла: это был запах анестезии. Не тот, что в кино, а настоящий, больничный, отдающий холодом. Запах, который всегда означал одно: сейчас кто-то уснёт, а ты будешь держать его жизнь в руках.

Комната поплыла. Маргарита сделала шаг — и не попала ногой в пол, будто пол ушёл на полшага назад. Ладонь сжала край стола, но дерево под пальцами стало мягким, ненадёжным.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Соберись.

Она пыталась приказать себе так, как приказывала на операции: спокойно, строго, без паники. Но тело не слушалось. Тело решило иначе.

Перед глазами мелькнула мысль — совсем не героическая, очень человеческая: вот и всё. так глупо. дома. одна.

И ещё одна — уже тихая, почти смешная: кофе я так и не допила.

Маргарита успела только увидеть, как платок соскальзывает с её пальцев и медленно падает на пол, как будто время вдруг стало вязким, густым.

А потом всё исчезло.

Тишина накрыла её, как тяжёлое одеяло.

И где-то на самом краю сознания, в глубине, которая не принадлежала ни Провансу, ни её квартире, ни её привычной жизни, появилась странная, чужая, но отчётливая тяжесть внизу живота — как напоминание о том, что в мире ещё есть то, за что придётся бороться.