Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 25

Дом, который выбирают

Маргарита не любила слова «приём».

В них всегда было слишком много показного — жесты ради жестов, улыбки ради слухов, разговоры ради будущих пересудов. Она предпочитала другое определение — званый ужин. Домашний по форме, продуманный по сути.

Подготовка началась не с меню и не с приглашений.

Она начала с цели.

Не «показать себя».

Не «выйти в свет».

А дать понять — здесь есть ценность, и эта ценность не просит внимания, а предлагает сотрудничество.

Приглашения были точечными. Никакой толпы, никакой дворцовой мишуры. Несколько семей, чьи имена Маргарита уже слышала — не громкие, но устойчивые. Те, кто умел считать деньги, держать слово и интересовался не только балами. Пара купцов, связанных с коневодством. Один старый аристократ, известный своей слабостью к охотничьим породам собак. И — осторожно, почти между строк — несколько дам, которые умели говорить так, что после их визитов разговоры разлетались быстрее писем.

Дом готовили основательно. Не нарядно — достойно.

Столы накрывали в большом зале, но без тесноты: пространство оставляли дышать. Белые скатерти, тяжёлая, но неброская посуда, простые цветы из сада. Ни золота, ни излишеств — только порядок и вкус.

Клер ходила по дому, как дирижёр, уверенная и собранная. Агнешка ворчала, но была вовлечена — травы, настои, даже благовония на окнах она подбирала так, чтобы не раздражать гостей и при этом «отпугивать всё дурное», как она выразилась.

— Лаванда и можжевельник, — согласилась Маргарита. — И никаких полынных веников в зале. Пусть гости уходят трезвыми и с хорошей памятью.

Агнешка фыркнула, но подчинилась.

Кобылицу вывели ближе к сумеркам. Она была спокойной, ухоженной, с мягкой, блестящей шерстью и уверенной осанкой. Не пугалась людей, не дёргалась, держалась ровно — как и подобает животному, за которым следят с умом.

Собаки — отдельная история. Их вывели позже, уже после ужина, когда разговоры стали свободнее, а вино — тише. Два щенка, оставленные для аукциона, были крепкими, активными, с ясным взглядом и тем самым выражением, которое опытные люди узнают сразу: будет характер.

Маргарита не стояла рядом и не расхваливала. Она вообще почти не говорила в этот момент — позволяла людям смотреть, задавать вопросы, делать выводы. Лишь иногда уточняла:

— Да, эта линия идёт от охотничьих собак с севера.

— Нет, я не продаю всем.

— Аукцион будет закрытый. Для тех, кто понимает, что берёт.

Это производило куда большее впечатление, чем любая реклама.

— Вы создаёте рынок, мадам, — заметил кто-то из гостей, уже немолодой, но с цепким взглядом.

— Я создаю порядок, — спокойно ответила Маргарита. — Рынок появится сам.

Разговоры текли свободно. Кто-то обсуждал урожай, кто-то — слухи из столицы, кто-то — новые веяния в воспитании детей. Маргарита слушала, отмечала, делала мысленные пометки. Социум — это не толпа, это сеть. И сеть начинала выстраиваться.

Лоран появился не сразу. Он приехал без шума, без сопровождения, в той же спокойной манере, что и прежде. Не выделялся — и именно этим выделялся. Поздоровался с хозяевами дома, с теми, кого знал, и лишь потом подошёл к Маргарите.

— Вы сделали умный ход, — сказал он негромко, оглядывая зал. — Здесь нет случайных.

— Я не люблю случайности, — ответила она.

— Я заметил, — усмехнулся он. — И… — он кивнул в сторону собак, — вы правильно выбрали момент.

Он не говорил о себе. Не предлагал. Не намекал. Он наблюдал — и это было куда важнее.

Когда Маргарита объявила об аукционе, в зале стало тише. Не из вежливости — из интереса. Условия были просты и жёстки. Цена — высокая. Передача — только после подтверждения готовности содержать животное. Никаких уступок.

— Это не прихоть, — сказала она. — Это ответственность. И я не собираюсь продавать её тем, кто ищет украшение, а не союзника.

Лоран посмотрел на неё иначе. Не как на женщину, не как на хозяйку дома — как на человека, с которым можно иметь дело. И, кажется, именно в этот момент решение в нём созрело окончательно.

— Я буду участвовать, — сказал он позже, когда гости уже расходились, а ночь опускалась на сад. — Не ради щенка. Ради принципа.

— Принципы — дорогая вещь, — ответила Маргарита.

— Зато надёжная, — сказал он просто.

Когда последний экипаж покинул двор, дом выдохнул. Не опустел — успокоился. Клер распорядилась убрать зал, Агнешка отправилась проверять настои, служанки тихо переговаривались, обсуждая гостей.

Маргарита вышла на крыльцо. Ночь была тёплой, звёзды — ясными. Внутри не было ни усталости, ни эйфории. Только ощущение правильно сделанного шага.

Лоран задержался.

— Вы сегодня не просто вышли в социум, — сказал он. — Вы задали правила.

— Правила всегда есть, — ответила Маргарита. — Вопрос только в том, кто их пишет.

Он кивнул.

— И я хотел бы быть на вашей стороне стола, когда они обсуждаются.

Это не было признанием. Не было обещанием.

Это было предложение.

Маргарита посмотрела на дом, на свет в окнах, на тихий двор, где теперь знали её имя не как титул, а как знак.

— Тогда, мсье де Ривальта, — сказала она спокойно, — нам предстоит ещё не один разговор.

Он улыбнулся — без торжества, но с интересом.

— Я умею ждать, мадам.

Она тоже.

Утро после званого ужина пришло без суеты — именно так, как Маргарита и ожидала. Дом не «переваривал» гостей, не шептался углами и не ждал последствий. Он просто жил дальше, словно всё произошедшее было не исключением, а логичным этапом.

Это был хороший знак.

Маргарита встала рано. Не потому что не спалось — наоборот, сон был глубоким и ровным, — а потому что привычка брать день в свои руки никуда не делась. Она умылась прохладной водой, надела простое домашнее платье и первым делом заглянула в детскую.

Аделаида спала спокойно. Лицо — безмятежное, дыхание ровное. Нянька сидела рядом, почти не двигаясь, как если бы боялась нарушить этот хрупкий порядок мира.

— Всё хорошо? — тихо спросила Маргарита.

— Да, госпожа. Ночь прошла спокойно.

Маргарита кивнула и задержалась на мгновение, глядя на дочь. Вчерашний вечер был важен, но именно здесь — в этой комнате — находилась точка, ради которой имело смысл всё остальное.

Во дворе уже начинался день. Работники разбирали остатки вечерних приготовлений, уносили столы, проверяли конюшню. Кобылица встретила Маргариту тихим ржанием и спокойно позволила себя осмотреть. Собаки, напротив, были полны энергии — два щенка, предназначенные для аукциона, носились по двору, словно доказывая, что их ценность — не на бумаге, а в движении, реакции, характере.

— Вот так, — негромко сказала Маргарита. — Пусть видят не обещание, а результат.

Клер подошла с небольшим списком.

— Уже начали приходить записки, — сказала она. — Благодарности за вечер. И… — она сделала паузу, — несколько осторожных вопросов. О сроках аукциона. И условиях.

— Ответьте всем одинаково, — спокойно сказала Маргарита. — Закрытый аукцион. Через три недели. Участие — по приглашению. Предварительная заявка обязательна.

— А список приглашённых?

— Я его составлю сама.

Клер кивнула без вопросов. Она давно привыкла, что важные решения Маргарита принимает лично — не из недоверия, а из понимания ответственности.

После завтрака Маргарита села за стол в малой гостиной. Не за парадный — за рабочий. Разложила бумаги: заметки о гостях, пометки о разговорах, короткие характеристики, сделанные на полях. Кто задавал вопросы по делу. Кто смотрел на животных, а кто — только на дом. Кто говорил громко, а кто — внимательно.

Это был не светский дневник. Это была карта.

Она уже видела, с кем стоит иметь дело, а кого лучше держать на расстоянии вежливой холодности. Социум был принят — но не впущен без фильтра.

Во второй половине дня к ней заглянул священник. Не с проповедью — с новостями.

— В деревне уже говорят, — заметил он с лёгкой усмешкой. — Что у вас теперь «дом, где умеют договариваться».

— Пусть говорят, — ответила Маргарита. — Лишь бы не придумывали.

— Придумают, — философски заметил он. — Но это уже не от вас зависит.

— Зато от меня зависит, кто услышит правду, — спокойно ответила она.

Он кивнул, принимая этот ответ как должное.

Под вечер Маргарита позволила себе немного тишины. Села в саду, с чашкой чая, и впервые за долгое время не думала сразу о следующем шаге. Не потому что планов не было — потому что они уже сложились в голове и не требовали немедленного вмешательства.

Мысли о Лоране возникли сами собой, но не мешали. Он не вторгался в пространство, не требовал внимания. Он просто был возможностью, которую она могла рассмотреть, когда сочтёт нужным.

Это устраивало её куда больше, чем давление или красивые слова.

Когда солнце скрылось за деревьями, Маргарита поднялась. Дом снова зажёг огни — ровно, без суеты. Впереди был аукцион. Потом — новые договорённости. Потом — город, театр, деловые разговоры, которые будут уже не про вход, а про влияние.

Но сегодня — сегодня она позволила себе просто зафиксировать результат.

Дом её приняли.

Правила — услышали.

Её — увидели.

А дальше… дальше она будет выбирать сама.

Вечер опустился на поместье мягко, почти неслышно, как тонкая шаль на плечи. День был долгим, насыщенным, и тело помнило каждое движение, каждое слово, каждую улыбку, брошенную между делом. Воздух в доме уже остыл, в коридорах пахло лавандой и свежевымытым деревом, а из открытого окна тянуло садом — землёй, травой, влажной листвой.

Она стояла у стола, перебирая бумаги скорее по привычке, чем по необходимости. Мысли всё равно ускользали, возвращаясь к одному и тому же — к ощущению чужого присутствия, которое стало слишком привычным, чтобы его игнорировать, и слишком важным, чтобы делать вид, будто его нет.

Он вошёл тихо. Она не обернулась сразу — узнала по шагам, по паузе у порога, по тому, как изменилось само пространство комнаты. Так бывает, когда рядом человек, чьё присутствие ощущаешь кожей.

— Ты устала, — сказал он негромко. Не вопрос, а констатация.

— Немного, — ответила она честно и только тогда повернулась.

Он был без плаща, в простой тёмной куртке, волосы ещё хранили прохладу вечера. Слишком близко. Или это ей так казалось. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки — сильные, спокойные, уверенные. Эти руки уже не раз помогали, держали, подхватывали — без лишних слов, без претензий.

— День был… насыщенный, — добавила она, словно оправдываясь. — Но хороший.

Он улыбнулся — криво, той самой улыбкой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание. Не потому, что она была красивой, а потому что в ней было слишком много живого, настоящего.

— Ты умеешь делать так, что вокруг тебя всё становится… устойчивым, — сказал он после паузы. — Даже когда кажется, что мир трещит.

Она усмехнулась, но в этом не было привычной иронии.

— Я просто не люблю, когда меня шатает, — ответила она. — И когда тех, за кого я отвечаю, шатает тоже.

Молчание между ними повисло плотное, наполненное. Не неловкое — наоборот. То самое, в котором слишком много сказанного без слов. Она первой отвела взгляд, сделала шаг в сторону, но он тоже шагнул — почти одновременно. Расстояние между ними исчезло так внезапно, что она даже не успела подумать, правильно ли это.

Импульс был мгновенным. Тепло его руки, коснувшейся её запястья — не сжимая, не удерживая, просто обозначая присутствие. Она вздохнула — тихо, почти неслышно, но этого оказалось достаточно. Он наклонился, и поцелуй случился так же естественно, как вдох.

Сначала — коротко. Почти проверяя. Как вопрос без слов.

А потом — глубже. Осознанно. Когда они оба поняли, что отступать уже не хотят.

В этом поцелуе не было спешки, но была сила. Тепло его губ, уверенность, с которой он держал её, и то, как она сама ответила — не как женщина, потерявшая контроль, а как та, что прекрасно знает, чего хочет и что выбирает.

Она первая отстранилась, положив ладонь ему на грудь. Сердце билось ровно, сильно.

— Мы не можем… — начала она и остановилась.

— Я знаю, — ответил он сразу. — И ты знаешь, что я знаю.

Она посмотрела ему в глаза — внимательно, долго, словно проверяя, не исчезнет ли это ощущение, если назвать всё своими именами.

— Это не будет просто, — сказала она тихо. — И не будет правильно по всем правилам.

— Я никогда не жил по всем правилам, — усмехнулся он. — Но я живу по своим.

Она улыбнулась в ответ — впервые за долгое время без защиты, без расчёта. Просто так.

— Тогда мы договорились, — сказала она. — Без иллюзий. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

— Но с честностью, — добавил он.

— И с выбором, — кивнула она.

Он снова наклонился, уже медленнее, будто давая ей время передумать. Она не отстранилась. Этот поцелуй был другим — тише, глубже, почти нежным. В нём было не желание доказать, а желание быть рядом.

Когда он ушёл, в доме стало непривычно тихо. Она подошла к окну, вдохнула ночной воздух и вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Не как женщина, которой вскружили голову.

А как та, что наконец позволила себе жить — не вопреки, не наперекор, а по своему выбору.