Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 21

Точки над прошлым

Имя пришло не сразу.

Маргарита перебирала его мысленно несколько дней — без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.

Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.

— Аделаида, — сказала Маргарита и остановилась.

Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.

Имя осталось.

Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было — как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.

— Аделаида, — повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. — Красивое имя, госпожа.

— И сильное, — кивнула Маргарита. — Ей понадобится.

В этот же день в поместье прибыл гонец.

Не шумно, без помпы — аккуратная повозка, двое всадников сопровождения, официальный плащ без излишеств. Дом принял его спокойно, как принимают ожидаемое. Маргарита встретила его не в постели и не в будуаре — в малой гостиной, в простом, но хорошо скроенном платье тёплого серо-голубого цвета, с убранными волосами и ровной осанкой женщины, которая уже встала на ноги.

Гонец поклонился.

— От Его Величества, — сказал он и протянул тубус.

Маргарита кивнула и жестом велела подать стул. Не для него — для себя. Она не собиралась демонстрировать слабость, но и изображать излишнюю бодрость не видела смысла.

Письмо было коротким. Почерк — знакомый, сухой.

Его Величество подтверждал получение известия о рождении дочери. Признавал ребёнка. Подтверждал передачу поместья в полное распоряжение Маргариты с правом управления до совершеннолетия дочери. Рента сокращалась до оговорённых сумм. Провизия и содержание — раз в полгода, согласно прежнему списку.

Отдельной строкой — подарок: сто золотых и сто серебряных, «в знак признательности за благоразумие».

И — почти между строк, не как приказ, а как неловкая попытка вернуть контроль:

если здоровье позволит, Его Величество был бы рад видеть супругу при дворе в будущем.

Маргарита дочитала, аккуратно свернула письмо и передала его Клер.

— Ответ напишем завтра, — сказала она спокойно. — Короткий.

— Без надежд? — осторожно уточнила Клер.

— Без иллюзий, — поправила Маргарита.

Ответ был вежливым, выверенным, почти холодным. Благодарность. Подтверждение исполнения условий. Известие о том, что по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны. Искренние пожелания королю наследников от любимой женщины.

И — отдельным абзацем — просьба перечислять средства, предназначенные для дочери, на открытый счёт в городском банке. Никаких переводов через третьи руки.

Точка.

Через день пришло письмо от матери.

Оно было длиннее, эмоциональнее и тяжелее. Много слов о долге, ожиданиях, вложенных силах и надеждах. Осторожное разочарование, завуалированное под заботу. Фраза о том, что «дочь королю — это не то, на что мы рассчитывали».

Маргарита дочитала до конца, не меняясь в лице. Потом сложила письмо и убрала его в ящик — не к другим, важным, а в отдельный, для прошлого.

Ответа она не написала.

Некоторые разговоры не требуют продолжения.

В город Маргарита поехала через две недели — достаточно окрепшей, чтобы выдержать дорогу, и достаточно спокойной, чтобы не суетиться. Аделаиду оставили с Клер и Агнешкой, под надёжным присмотром, и это было первым разом, когда Маргарита позволила себе отлучиться без внутренней тревоги.

Банк встретил её прохладой каменных стен и запахом воска. Управляющий — сухой, аккуратный мужчина средних лет — внимательно выслушал и не задал ни одного лишнего вопроса. Три счёта были открыты без заминок. Хозяйственный. Личный. Детский.

Последний — с отдельными условиями доступа и накопления.

Маргарита подписывала документы уверенно, с той самой внутренней собранностью, которая всегда выдавала в ней человека XXI века — даже если никто не мог назвать это словами.

Выходя из банка, она впервые за долгое время почувствовала не напряжение, а лёгкость.

Город жил своей жизнью. Торговцы зазывали покупателей, экипажи гремели по мостовой, где-то играла музыка. Маргарита остановилась у витрины лавки с тканями, машинально оценивая качество сукна, цвет, плотность. Потом — у книжной лавки. Потом — у афиши.

Театр.

Она задержалась дольше, чем планировала.

Решение пришло почти само.

Вечером, возвращаясь в поместье, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ждёт не утро с делами, а вечер — с возможностью просто сидеть в зале, слушать голоса, смотреть на сцену и быть не хозяйкой, не королевой в опале, не матерью с планами, а женщиной.

Дома её встретили спокойно. Щенок, обещанный священнику, уже подрос и бегал по двору, путаясь в ногах. Кобылица с жеребёнком стояли у конюшни — здоровые, сытые, с блестящей шерстью.

Аделаида спала.

Маргарита наклонилась над колыбелью, задержалась на мгновение, потом выпрямилась.

Прошлое было аккуратно закрыто.

Настоящее — выстроено.

А впереди, впервые за долгое время, маячило не выживание, а жизнь.

На следующий день после поездки в город Маргарита поймала себя на странном ощущении: будто в доме стало просторнее.

Не потому что стены раздвинулись — наоборот, всё было так же: запах тёплого молока, тихие шаги женщин, скрип половиц, лениво дремлющий свет у окна. Просторнее стало внутри. Потому что теперь у неё было не только поместье и люди, но и бумаги, подтверждающие: это всё не «пока король не передумает», а законно.

Именно это, как ни смешно, приносило больше спокойствия, чем любой караул на воротах.

Клер вошла с подносом — бульон, хлеб, тонкий ломтик сыра, чашка тёплого настоя. Она поставила всё на стол и задержалась взглядом на хозяюшке: привычно проверила, как та выглядит, не слишком ли бледна, не слишком ли упряма.

— Поесть надо, — сказала Клер.

— Надо, — согласилась Маргарита и без спора взяла ложку.

В этом «без спора» Клер всегда слышала победу. Раньше Маргарита спорила даже с собственной усталостью, теперь же — как будто научилась выбирать, на что тратить силы.

— Гонец уехал? — спросила Маргарита между двумя глотками.

— Уехал, — кивнула Клер. — Но оставил список, что привезут через полгода. И сказал… — Клер помедлила, будто сомневалась, стоит ли повторять. — Сказал, что Его Величество ждёт ответа.

— Он получит ответ, — спокойно сказала Маргарита. — Он уже почти готов.

Клер кивнула. Письмо лежало на столе, сложенное, но ещё не запечатанное. Маргарита не любила спешить с печатью: печать — это точка, а точки она ставила только тогда, когда была уверена.

Она подняла письмо, перечитала. Всё было на месте — и ровность, и холодная вежливость, и тот кусочек иронии, который виделся только тому, кто умеет читать между строк.

«…по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны…»

Эта фраза звучала мягко, но работала как стена.

Маргарита отложила письмо и посмотрела в окно. Во дворе возились щенки, уже крепкие, ловкие, с характером. Их мать лежала в тени, лениво следила за выводком, как строгая королева своей маленькой армии.

— Агнешка где? — спросила Маргарита.

— В конюшне, — ответила Клер. — Смотрит на кобылу. Говорит, всё хорошо.

Маргарита поднялась. Медленно, осторожно — тело ещё напоминало, что не надо изображать героиню из баллады. Она накинула лёгкую накидку и вышла во двор.

Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой полыни у окон. Букетики, которые Агнешка расставила накануне, стояли аккуратно: у окна, у двери, в углу у лестницы. Маргарита не трогала их. Пусть стоят. Это был их компромисс — разумный и даже полезный.

Она прошла к конюшне. Там пахло сеном, тёплым конским потом и чистым деревом. Агнешка стояла у стойла, разговаривая с конюхом коротко, по делу.

— Здорова, — сказала она, заметив Маргариту. — И кобылица здорова. И жеребёнок крепкий. Я бы сказала — слишком крепкий. Уже характер показывает.

— Это хорошо, — ответила Маргарита. — Нам нужны сильные.

Агнешка хмыкнула.

— Тебе всегда всё нужно: сильные люди, сильные звери, сильные стены. Отдохнуть ты не хочешь?

— Я уже отдыхаю, — спокойно сказала Маргарита. — Я просто не лежу без дела.

— Это не отдых, — буркнула Агнешка.

Маргарита не стала спорить. Она посмотрела на молодую кобылку — ту самую, которую они берегли как золото. Та стояла спокойно, но глаза были живые, внимательные. Породистая, ухоженная, с той самой статью, которую не выработаешь в бедной деревне.

— Она будет хорошей, — сказала Маргарита тихо. — И для дела, и… — она замолчала.

— И для девочки, — закончила за неё Агнешка неожиданно мягко. — Я поняла. Не тупая.

Маргарита посмотрела на неё и впервые за утро улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — буркнула Агнешка, но в её «буркнула» было уже не раздражение, а привычная защитная шерсть.

В доме Маргарита задержалась у колыбели. Аделаида не спала — смотрела на неё широко раскрытыми глазами, серьёзно, будто пыталась понять, кто эта женщина, которая так уверенно держит мир на своих плечах.

Маргарита наклонилась, провела пальцем по щёчке.

— Ты у меня умница, — прошептала она. — Тебе придётся быть умницей. Но я сделаю так, чтобы тебе не пришлось быть несчастной.

Она выпрямилась и почувствовала — впервые — лёгкую злость. Не на короля, не на мать, не на эпоху. На саму идею, что кто-то может решить судьбу её дочери, не спросив.

Эта злость была хорошей. Трезвой. Рабочей.

К обеду приехали гости.

Сначала послышался стук колёс. Потом — голоса у ворот. Потом — резкий женский смех, как звон ложки о фарфор.

Клер влетела в гостиную быстрее, чем обычно.

— Госпожа… — сказала она тихо. — Приехали.

Маргарита уже знала, кто.

Она не суетилась. Не переодевалась в парадное. Выбрала то, что было самым правильным: простое платье хорошей ткани, без показной роскоши, с аккуратной шнуровкой и чистым воротом. Волосы убрала в строгую причёску, не оставляя кокетливых прядей. Серьги — маленькие, неброские.

Королева в опале не должна выглядеть как дама, ищущая внимания.

Она должна выглядеть как хозяйка, у которой есть границы.

В холле стояла девушка — молодая, яркая, с улыбкой, которая больше требовала, чем радовала. Рядом — ещё одна, чуть старше, с осторожными глазами и слишком гладкой вежливостью. Слуги принесли коробки, корзины — очевидно, дамы приехали не «на минутку».

— Мадам, — пропела первая, делая книксен с театральной точностью. — Я так счастлива наконец познакомиться! Мне говорили, у вас… чудо!

Маргарита кивнула, не улыбаясь широко. Ровно настолько, насколько прилично.

— Вы приехали за щенком, — сказала она спокойно, не превращая разговор в светскую вату.

Девушка моргнула, будто её слегка ударили по пальцам.

— О, вы так прямолинейны! — рассмеялась она. — Да! Он… он невероятный! Я видела его… — она запнулась и быстро добавила: — Мне рассказывали. Мне рассказывали, что такая порода — редкость!

Вторая девушка кашлянула и тихо сказала:

— Мы не хотим вас беспокоить, мадам. Просто… если возможно… моя подруга мечтает…

Маргарита посмотрела на них внимательно. Она уже видела таких женщин. Не злых по сути. Просто воспитанных в системе, где «хочу» равняется «получу». И где если не получишь — значит, кто-то виноват.

— Один щенок обещан, — сказала Маргарита. — Он будет передан, когда сможет есть самостоятельно и не будет нуждаться в матери. Раньше — нет.

— Но он уже большой! — вспыхнула первая, и вспышка была искренней, детской. — Я… я привезла деньги! И даже…

— Раньше — нет, — повторила Маргарита спокойно. Не громко. Не жёстко. Просто так, чтобы это не обсуждалось.

Девушка прикусила губу. Потом резко расправила плечи и попыталась улыбнуться.

— Хорошо. Тогда… тогда я хочу заказать второго. Я готова ждать.

Маргарита повернула голову к Клер.

— Принеси книгу записей, — сказала она.

Клер принесла. Маргарита открыла её, не торопясь, и посмотрела на гостью.

— Имя.

— Элоиза де… — девушка осеклась, будто вспомнив, что фамилии здесь могут быть опасны. — Элоиза. Просто Элоиза.

Маргарита кивнула.

— Я уведомлю вас, когда будет следующий помёт. Но предупреждаю сразу: у меня щенки не «на продажу». У меня — разведение. Я оставляю лучших для себя. Остальное — по возможности.

— Конечно, мадам, — быстро сказала Элоиза, уже пытаясь снова сиять. — Разумеется! Это… это даже благороднее!

Маргарита сделала запись. Потом закрыла книгу.

— А теперь о том щенке, который обещан, — сказала она. — Аванс обязателен. Чтобы не было разговоров.

— Конечно! — Элоиза уже тянула руку к сумочке.

Маргарита подняла ладонь.

— Не сейчас. Клер примет. И вы подпишете расписку. Я люблю порядок.

Элоиза замерла, потом нервно рассмеялась.

— Вы удивительная, мадам.

— Я просто взрослая, — спокойно ответила Маргарита.

Гостьи ушли во двор — посмотреть на щенков, на лошадей, на дом. Маргарита не сопровождала их. Это тоже был сигнал: она не продаётся вместе со своим хозяйством.

Когда дверь закрылась, Клер выдохнула.

— Госпожа, вы… как нож.

— Я не нож, — сказала Маргарита тихо. — Я замок. Разница есть.

Клер кивнула.

— Что с щенком для священника?

Маргарита посмотрела в окно, где светлый щенок бегал за своей матерью.

— Он — вне торговли, — сказала она. — Его обещание — не покупка. Это союз.

Клер улыбнулась впервые за день.

— Понимаю.

Маргарита вернулась к столу, взяла письмо королю, наконец поставила печать. Воск капнул ровно. Печать легла чётко.

Точка.

Она передала письмо Клер.

— Отправь.

— Сегодня же, — уверенно сказала Клер.

Маргарита осталась одна на секунду — и вдруг почувствовала, как внутри поднимается тихое, почти забытое ощущение.

Не тревога.

Предвкушение.

Потому что теперь она не убегала. Не выживала. Не пряталась.

Она строила жизнь — свою и Аделаиды.

И впервые за долгое время это было не борьбой, а выбором.