Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то тянул её из густой тёплой воды, не давая резко вынырнуть. Сначала пришёл запах. Не боль, не звук — именно запах. Тяжёлый, сладковато-кислый, пропитанный человеческим телом, старым деревом, дымом и чем-то ещё, неприятно животным. Так пахнут места, где живут долго и умирают часто.

Маргарита не открывала глаз. Она знала цену первому движению и первому вдоху. Тело нужно слушать, а не рвать. Это было профессиональное — то, что годами вбивалось в неё практикой, когда любое лишнее движение могло стоить жизни пациенту. Или тебе самой.

Она вдохнула осторожно.

Воздух был тёплый и плотный, будто в нём растворили жир. Грудь поднялась с трудом. В горле — сухо. Во рту — металлический привкус, знакомый по клинике, по наркозным испарениям, по тем моментам, когда организм борется с чем-то чуждым.

Маргарита медленно пошевелила пальцами.

Рука отозвалась сразу. Но не так, как она ожидала. Кожа — гладкая, непривычно тонкая. Пальцы — длиннее, изящнее. Ногти короткие, без следов лака. Она сжала ладонь в кулак и вдруг поняла, что не чувствует старого шрама у основания большого пальца — того самого, кошачьего, который остался у неё ещё в России.

Это было первое тревожное звоночек.

Второй пришёл мгновенно — тяжестью внизу живота.

Не резкой болью, не спазмом. Именно тяжестью. Тёплой, глубокой, словно внутри лежал живой, осторожный камень. Маргарита задержала дыхание, и ладонь сама, без команды, легла на живот.

Под пальцами — округлость. Небольшая, но отчётливая.

Она открыла глаза.

Потолок был не её. Никаких ровных линий, никакого бетона или побелки. Камень. Потемневший, неровный, с трещинами. Над ней — тяжёлая ткань балдахина, выцветшая, но когда-то явно дорогая. Свет проникал сбоку, узкой полосой, приглушённый тканью на окне.

Маргарита резко села — и тут же пожалела об этом.

Голова закружилась, перед глазами поплыло, сердце ударило слишком часто. Она снова опустилась на подушки, дыша глубоко, размеренно, как учила себя сама и учила других.

— Так… — прошептала она.

Голос был не её. Мягче, выше, моложе.

Паника подняла голову, но Маргарита задавила её мгновенно. Паника — роскошь для тех, у кого есть время. У неё его не было.

Она медленно осмотрелась.

Комната была маленькой, но явно не бедной. Каменные стены, массивная кровать, сундук у стены, столик, на котором стоял кувшин с водой и миска. Рядом — тряпка. Не полотенце, не салфетка, а именно тряпка. В углу — складной ширм, за которым угадывалась тень ночного горшка.

Запах стал отчётливее, и Маргарита с трудом подавила гримасу. Навоз, дым, человеческий пот, прогорклое масло. Всё сразу. В XXI веке она знала это только теоретически. Сейчас — телом.

Дверь скрипнула.

— Госпожа… — раздался тихий, испуганный голос.

Маргарита повернула голову.

В комнату осторожно вошла девушка лет двадцати с небольшим, в простом платье, с чепцом, из-под которого выбивались русые пряди. Она остановилась у порога, будто боялась подойти ближе.

— Вы очнулись… слава Деве Марии… — девушка прижала руки к груди. — Я так испугалась… вы были совсем белая…

Маргарита смотрела на неё молча. Не потому что не знала, что сказать, а потому что слушала. Слова. Интонации. Акцент.

Французский. Чистый, простой, без придворных выкрутасов.

— Как тебя зовут? — спросила она наконец.

Девушка явно растерялась.

— Клер, госпожа. Клер де Ланж. Я… я ваша служанка. Личная.

Хорошо. Личная — значит, информация будет течь через неё.

— Сколько времени я была без сознания? — Маргарита произнесла это так, будто речь шла об обычном обмороке.

Клер сжала губы.

— Почти полдня, госпожа. Лекарь… он приходил. Из монастыря. Очень учёный человек.

Маргарита отметила это сразу. Не придворный лекарь. Монастырь. Значит, хотели быть уверены.

— И что он сказал? — тихо спросила она.

Клер опустила взгляд и прошептала:

— Он сказал… что вы беременны.

Мир не рухнул. Он просто щёлкнул, как замок.

— Срок? — уточнила Маргарита.

— Около месяца. Может, чуть больше.

Месяц. Самый опасный срок. Самый хрупкий. И самый удобный для… случайностей.

Маргарита медленно кивнула.

— Где… — она сделала паузу, подбирая слова, — где мой супруг?

Клер побледнела.

— Его Величество… король… он сейчас занят, госпожа.

Маргарита подняла бровь.

— Занят?

— Да… — Клер запнулась, но потом выпалила, словно выталкивая из себя правду. — У него новая фаворитка.

Внутри Маргариты что-то холодно усмехнулось.

— Понятно.

— Он велел передать… — Клер говорила всё тише. — Что вам будет выплачиваться рента. И что… что вам лучше… отдохнуть вдали от двора. В покое.

Маргарита почти физически почувствовала, как в этом «покое» спрятано слово «сослать».

— Пока что, — продолжила Клер, — никто не знает… кто у вас будет. Если… если сын… тогда… — она замялась, — тогда всё может измениться.

— А если дочь? — спокойно спросила Маргарита.

Клер разрыдалась.

— Тогда… тогда вас отправят ещё дальше, госпожа. С младенцем. Потому что… потому что вы будете не нужны.

Маргарита слушала, и внутри неё быстро, чётко, без эмоций выстраивалась схема. Сын — риск. Заберут. Дочь — риск. Выкинут. Любой исход — потеря.

— Клер, — сказала она тихо, — ты давно служишь при дворе?

— С тринадцати лет, госпожа.

— Тогда скажи мне… — Маргарита чуть наклонилась вперёд, — что ещё говорят.

Клер оглянулась на дверь и зашептала:

— Говорят… что фаворитка не хочет ждать. Что ей нужен наследник. Что она… она уже спрашивала про травы. Про «женские слабости». Про отвары, после которых… — Клер сглотнула, — после которых у женщин случаются несчастья.

Маргарита почувствовала, как холод прошёл по позвоночнику.

— Говорят, — продолжила Клер, — что если ребёнка не станет… вы перестанете быть опасной. И тогда вас можно будет отправить куда угодно. Или… — она не договорила.

— Или похоронить, — закончила за неё Маргарита.

Клер кивнула, дрожа.

— Такое уже было, госпожа. Не раз.

Маргарита медленно встала. Ноги были слабые, но держали. Она подошла к зеркалу — мутному, неровному — и посмотрела на своё отражение.

Молодое лицо. Двадцать пять, не больше. Красивая — нет. Миловидная. Ухоженная. Женщина, от которой ждут молчания и покорности.

— Клер, — сказала она, не отводя взгляда от отражения, — ко мне больше не подпускают лекарей. Ни с травами. Ни с ртутью. Ни с кровопусканием. Никого. Поняла?

— Но… так лечат… — прошептала Клер.

— И поэтому женщины умирают, — спокойно ответила Маргарита.

Она повернулась к окну. Во дворе кипела жизнь. Лошади, навоз, слуги, запахи. Камень, грязь, тяжёлая эпоха, где беременность — не защита, а мишень.

Маргарита вдруг ясно поняла: здесь её могут убить тихо. Вежливо. Под видом заботы.

— Клер, — сказала она, — мне нужно уехать. Как можно раньше.

— Но… — Клер всхлипнула, — вас же хотят отправить… после родов…

Маргарита усмехнулась.

— После родов будет поздно. Меня либо лишат ребёнка, либо ребёнка — меня.

Она опустила ладонь на живот.

— Пока никто не знает, кто родится, — сказала она тихо. — Это мой единственный щит. И я использую его.

Клер смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты говорила про солдата у двери, — продолжила Маргарита. — Как его зовут?

— Гуго, госпожа. Гуго де Сент-Реми. Он… он сделал мне предложение.

Маргарита кивнула.

— Передай Гуго: если он хочет служить — пусть приведёт только тех, кому доверяет жизнью. Я дам жалованье. Небольшое. Но честное. И жильё.

— Где? — прошептала Клер.

— В дальнем поместье, — ответила Маргарита. — В том, куда король не любит ездить.

Она вдохнула и почувствовала, как страх уступает место решимости.

— Здесь жить невозможно, — сказала она. — Здесь грязь, вонь и смерть под красивыми словами. А я хочу жить. Хорошо. И долго.

Клер медленно кивнула.

Маргарита снова посмотрела на двор, на людей, на камень.

— Собирай слухи, — сказала она. — Узнай, что мне положено. Деньги. Запасы. Повозки. Лошадей. Всё.

Она усмехнулась.

— Если мне дали год, — добавила она, — я сделаю так, чтобы его хватило на всю жизнь.

Когда дверь за Клер закрылась, Маргарита осталась одна — впервые с момента пробуждения. И вот тогда шок всё-таки догнал её. Не визгом, не истерикой, не дрожью в руках. Он пришёл глубоко, медленно, как холодная вода, поднимающаяся от щиколоток к груди.

Она опустилась на край кровати и позволила себе несколько секунд просто сидеть, глядя в каменный пол. Камень был тёмный, местами стёртый, с трещинами, в которых веками скапливалась грязь. Никаких ковров. Никакой «уютной эпохи». Только реальность.

Итак. Ты не спишь. Ты не в больнице. Ты не сошла с ума.

Маргарита положила обе ладони на живот — инстинктивно, защитно. Сердце билось ровно. Слишком ровно для паники. Это тоже был шок — осознание того, что её психика не развалилась, а, наоборот, собралась, как на экстренном дежурстве.

Ты в прошлом.

Ты беременна.

Ты — неудобная жена.

Хуже триады она за свою жизнь видела, но редко — в одном флаконе.

Она медленно поднялась и прошлась по комнате. Каждый шаг был проверкой: пола, обуви, собственного тела. Платье тянуло вниз, было тяжёлым, многослойным, неудобным. Маргарита машинально отметила: двигаться в нём быстро невозможно. Значит — никаких резких движений, никаких бегств, всё должно быть оформлено как «законно», «по воле мужа», «ради здоровья».

Она остановилась у сундука и снова открыла его, уже внимательнее. Ткани. Бельё. Украшения. Не роскошь, но капитал. Золото и серебро — универсальный язык любой эпохи. Она мысленно отметила, что часть украшений нужно будет превратить в деньги или обменять на припасы, не дожидаясь «чёрного дня».

Беременность — не броня. Это повод.

Она знала это слишком хорошо — видела и у людей, и у животных. Беременную самку не защищают, если она мешает иерархии. Её либо изолируют, либо устраняют. А фаворитка, желающая наследника, — это не романтическая фигура. Это конкурент. И в этой эпохе конкуренция решалась просто.

Маргарита поморщилась.

Отравить. Подпоить. “Женские травы”. Кровопускание. Ртуть. Всё — под видом заботы.

Она резко вдохнула и тут же медленно выдохнула, удерживая контроль. Паника — плохой советчик. Анализ — вот что ей нужно.

Медицина здесь — враг.

Лекари — потенциальная угроза.

Монастырский подтвердил беременность — достаточно.

Дальше — никаких врачей. Ни под каким предлогом.

Она подошла к столику, взяла кувшин, понюхала воду. Железо. Значит, источник — колодец или река. Кипячение? Вряд ли это норма. Надо будет заставить кипятить. Для себя — обязательно.

Маргарита усмехнулась краем губ.

Ты когда-нибудь думала, что простое кипячение воды станет актом выживания?

Она снова села и позволила мыслям пойти дальше, глубже, системно.

Еда.

Не «деликатесы». Калории. Белок. Жиры. Зерно. Мясо. Соль — особенно соль. Соль — стратегический ресурс. Без неё невозможно ни консервировать, ни кормить животных.

Животные.

Лошади. Собаки. Фураж. Сено. Овёс. Ячмень. Если их отправят в поместье — значит, корма должны идти с ними. Она не будет покупать на месте по завышенным ценам. Пусть дают сразу. Пока готовы платить, лишь бы она исчезла.

Тушки мяса…

Мысль пришла неожиданно, почти цинично — и тут же была принята. Тушки — это не только корм для собак. Это бульоны. Это жир. Это сила. В эпохе, где мясо — роскошь, его наличие значит контроль.

Люди.

Самое сложное. Самое опасное.

Клер — да. Лояльность из страха и надежды. Гуго — потенциально. Но любой солдат — риск. Военный — это дисциплина, но и присяга. Значит, проверка. Через разговоры. Через его людей. Через то, кого он приведёт. Женатые? С детьми? Такие меньше склонны к авантюрам и шпионажу, им нужна стабильность.

Я не могу взять одиночек.

Мне нужны те, кто будет держаться за это место.

Маргарита встала и подошла к окну. Двор шумел, как живой организм. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на него не как жертва, а как управленец. Где узкие места. Где входы. Где охрана. Кто кому подчиняется.

Я не знаю этого мира до конца.

Но принципы везде одинаковы.

Дверь тихо скрипнула.

— Госпожа… — Клер заглянула внутрь осторожно, будто боялась нарушить что-то важное.

— Заходи, — сказала Маргарита.

Клер закрыла дверь и тут же понизила голос.

— Я узнала… — она сглотнула. — Говорят, фаворитка уже спрашивала у одной травницы… про отвары. Такие… от которых «очищается кровь».

Маргарита медленно кивнула.

— Значит, мы не тянем, — сказала она спокойно. — Клер, мне нужно знать: кто из служанок болтает больше всего?

Клер задумалась.

— Мари и Жанетта. Они… они любят слушать за дверями.

— Прекрасно, — кивнула Маргарита. — Значит, пусть слушают. И пусть разносят то, что я захочу.

Клер моргнула.

— Что… что вы хотите, госпожа?

Маргарита посмотрела на неё прямо.

— Пусть знают, что я боюсь за ребёнка. Что я прошу покоя. Что двор мне вреден. Что я слаба.

Клер широко раскрыла глаза.

— Но вы же…

— Я неудобная жена, — перебила Маргарита. — А значит, моя слабость — мой щит.

Она помолчала и добавила тише:

— А теперь о тебе. Ты сказала, Гуго сделал тебе предложение.

Клер покраснела до корней волос.

— Да… я… я не хотела…

— Я рада, — спокойно сказала Маргарита. — Но слушай внимательно. Если он пойдёт со мной, он должен привести людей, которым доверяет больше, чем себе. Я не беру шпионов. Я не беру тех, кто слушает двор.

— Он не такой! — горячо сказала Клер.

— Я верю, — кивнула Маргарита. — Но я всё равно проверю.

Клер кивнула, уже спокойнее.

— Ещё одно, — продолжила Маргарита. — Семейные — плюс. Женщины и дети — тоже. Мне нужны не только мечи, мне нужна жизнь. Поняла?

Клер медленно улыбнулась, впервые — по-настоящему.

— Поняла, госпожа.

Маргарита снова положила ладонь на живот. Там было тихо. Но она знала: тишина обманчива.

Кто бы ты ни был — сын или дочь — ты не станешь разменной монетой.

Она выпрямилась.

— Мы уезжаем рано, — сказала она. — И не налегке. Я возьму всё, что мне положено. И ещё немного сверху. Потому что иначе нас просто не будет.

Клер смотрела на неё с восхищением и страхом одновременно.

Маргарита отвернулась к окну, где над камнем двора поднимался дым.

— Здесь я не выживу, — сказала она тихо, почти себе. — Значит, я выживу там.

И впервые за всё это время она позволила себе короткую, хищную улыбку.