Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 14

Утро пахло мокрой соломой, дымком от кухни и чем-то ещё — тёплым, животным, настойчивым. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения, будто дом решил сегодня жить громче обычного.

Она лежала несколько секунд, положив ладонь на живот, прислушиваясь к себе. Внутри было спокойно. Ни резких толчков, ни тревожной тяжести — только привычная, уже почти родная наполненность, как будто кто-то устроился в ней с достоинством и не спешит. И всё же — утро было иным.

Снизу донеслось короткое, раздражённое: «Ой, ну вот!», потом шорох, и голос Клер — ровный, но чуть на повышенных нотах:

— Агнешка, не смейтесь, пожалуйста, она мне руку облизывает, я не могу…

— А ты не суй руку, куда не просят, — отозвалась Агнешка лениво. — Пёс не виноват, что ты пахнешь молоком и страхом.

Маргарита закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Смешно было то, что в этом доме, где ещё недавно царила тишина запустения, теперь спорили из-за того, как правильно разговаривать с собакой.

Она поднялась, оделась без помощи, но медленнее, чем обычно. Тело — умное, честное — просило бережности. Вымыла лицо холодной водой, расправила волосы, и, пока завязывала ленту, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется спешить, будто она не догоняет жизнь, а ведёт её.

В коридоре пахло мылом, деревянным воском и свежеотстиранной тканью. Правое крыло, куда поселили мастеровых, уже перестало быть «гостевым»: там слышались шаги, приглушённые голоса, где-то стукнуло железо о железо — коротко, по-деловому. Дом наполнялся людьми так, как наполняется мастерская: не болтовнёй, а работой.

Во дворе было прохладно. Трава блестела росой, камни у крыльца темнели от влажности. Клер стояла возле псарни, в одной руке миска, в другой — чистая тряпка, и вид у неё был одновременно обречённый и упрямый. Агнешка, прислонившись к косяку, наблюдала как за спектаклем, где заранее знает финал.

А виновница всего — охотничья сука, одна из тех, что были подарены Маргарите ещё при дворе, — лежала на боку, выставив живот. Живот был заметно округлившимся, соски набухли. Собака дышала часто, но не тяжело, в глазах — беспокойство и то самое доверие, которое животное отдаёт человеку не из вежливости.

— Так, — сказала Маргарита спокойно и присела рядом, не заботясь о том, что подол может коснуться влажной соломы. — Как давно она так?

— С вечера, — ответила Клер. — Ела плохо, потом всё ходила за мной, как тень… А утром — вот.

— Это не «вот», — отрезала Агнешка. — Это «скоро будут щенки, а вы тут суетитесь».

Маргарита провела ладонью по собачьему боку, ощутила под пальцами тёплое движение — словно кто-то маленький толкнулся изнутри. Сердце неожиданно сжалось, мягко, без боли.

— Хорошо, — сказала она уже тише. — Значит, готовим. Тепло. Чисто. Тишина.

Клер кивнула с такой готовностью, будто ей дали приказ во время боя.

— Я всё сделаю!

— Ты не всё, — поправила Маргарита. — Ты — половину. Вторую половину сделает порядок.

Она поднялась, отряхнула ладони.

— Клер, принеси чистые тряпки, кипячёную воду и ещё соломы. И убери здесь всё лишнее. Агнешка…

— Я знаю, — перебила та и уже пошла к своей сумке. — Я здесь не только для того, чтобы ругаться со священником.

— И слава Богу, — ответила Маргарита, и только потом поняла, что сказала это вслух.

Агнешка остановилась и повернула к ней голову, прищурилась.

— О. Вы уже начали меня поддевать его словами. Это заразно.

— Это полезно, — спокойно ответила Маргарита. — Для репутации.

— Для репутации полезно молчать, — буркнула знахарка, но уголки губ у неё дрогнули.

С другой стороны двора раздался знакомый кашель — сухой, церковный, будто человек кашляет так же, как читает проповедь. Отец Матей стоял у ворот, придерживая полы сутаны, чтобы не испачкать их в грязи. В руках у него была небольшая корзина — и это уже само по себе выглядело подозрительно.

— Доброе утро, госпожа, — сказал он с улыбкой. — Я проходил мимо и подумал…

— О нет, — сразу сказала Агнешка.

— …что в вашем доме, — продолжил он, не обращая на неё внимания, — будет полезна свеча из хорошего воска. Зима близко.

— Зима близко, — повторила Агнешка таким тоном, будто священник только что объявил войну.

Маргарита взяла корзину, заглянула внутрь: аккуратные свечи, небольшой кусок воска, и — она не поверила глазам — мешочек сушёных яблок.

— Это ещё зачем? — спросила она.

— Для отвара, — ответил отец Матей легко. — Сухие яблоки… хорошие для горла и… — он посмотрел на живот Маргариты, чуть мягче, — для женщин в положении.

Агнешка фыркнула.

— Конечно. Сейчас вы ещё скажете, что и щенков надо крестить.

— Если они выживут, — невозмутимо ответил отец Матей, — я готов.

Клер прыснула. Маргарита хотела сохранить серьёзность, но не удержалась — улыбнулась.

— Благодарю, отец Матей, — сказала она. — Это действительно полезно.

— Я рад, — кивнул он. — И… госпожа, вы обещали, что в воскресенье будете на службе.

— Я помню, — ответила Маргарита.

— Тогда я попрошу, — он сделал паузу, выбирая слова так, как выбирают безопасную тропу, — чтобы ваши люди тоже пришли. Все.

Агнешка подняла глаза к небу.

— Сейчас начнётся.

— Не начнётся, — сказала Маргарита спокойно. — Они придут.

Отец Матей посмотрел на Агнешку победно.

— Видите? Порядок.

— Вижу, — буркнула та. — И уже страдаю.

Священник ушёл, а Маргарита почувствовала, как в ней что-то тихо расправляется. Она сама выбрала этот баланс: немного церкви — чтобы заткнуть рот слухам и укрепить дом в глазах деревни. Немного свободы — чтобы не задохнуться. В этом веке баланс был не роскошью, а инструментом выживания.

И всё же — утро требовало не философии, а рук.

Она пошла в правое крыло.

Там пахло стружкой, железом и мокрой шерстью. В длинном коридоре стояли сундуки, мешки, свёртки — всё то, что привезли семьи. Люди уже пытались устроиться, и это было хорошо: человек, который раскладывает свои вещи, перестаёт быть беглецом. Он становится жильцом.

У двери первой комнаты стоял кузнец — тот самый мужчина, у которого Маргарита на ярмарке увидела умную ось для телеги. Теперь он выглядел иначе: не торговец, не проситель. Мастер. Рядом — его жена, худощавая, с усталыми глазами, но прямой спиной.

— Госпожа, — сказал кузнец, кивнув. — Мы готовы.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Назови своё имя, — сказала она. — И имена тех, за кого отвечаешь.

Кузнец замялся на секунду, будто не привык, что имена важны.

— Этьен Леруа, — сказал он. — Жена — Мари. Сын — Пьер, дочь — Жанетта.

Маргарита кивнула, запоминая сразу, как запоминала всегда: не просто звуки, а лица, жесты, оттенок голоса.

— Хорошо, Этьен. Твоя мастерская пока будет во дворе под навесом. К весне — сделаем отдельно. Но уже сейчас мне нужны: замки, петли, крючья, железные скобы для бочек. И… — она задержалась, — инструмент для плотника. Всё, что можно.

Этьен посмотрел на неё с уважением.

— Сделаю.

— Оплата — как договорились, — сказала она. — И ещё: если ты увидишь кого-то, кто пытается воровать или ломать — говоришь Клер. Не мне.

— Понял, госпожа.

Во второй комнате сидел плотник — крупный, с руками, будто выструганными из дерева. Рядом — мальчик лет двенадцати, худой, но с тем взглядом, который бывает у тех, кто уже видел взрослую жизнь.

— Бенуа Дюваль, — представился плотник сам, до того как Маргарита успела спросить. — Это мой сын, Лоран. Жена — Софи. Младшая — Элоиза.

— Бенуа, — сказала Маргарита, — мне нужно, чтобы правое крыло стало тёплым. Уплотнить окна. Проверить крышу. И, если успеете до морозов, сделать перегородку в конце коридора — чтобы сквозняк не гулял.

Бенуа кивнул.

— Успеем.

— Не обещай, — мягко поправила Маргарита. — Скажи: попробуем.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Попробуем, госпожа. Но я люблю успевать.

В третьей комнате было светло. Там уже разложили ткань, иглы, нитки. За столом сидела женщина с тонким лицом и внимательными пальцами. Пальцы у портного — как инструмент: спокойные, точные.

— Меня зовут Луиза Мартен, — сказала она. — Муж погиб. Я одна с дочерью.

— Дочь где? — спросила Маргарита.

Луиза посмотрела в сторону кровати. Там, под тонким покрывалом, лежала девочка лет десяти, лицо у неё было горячее, глаза — мутные. Рядом стояла миска с водой и тряпка. На губах девочки — сухость.

Маргарита сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомое, профессиональное: не паника, а внимание.

— Как давно? — спросила она.

— Вчера вечером, — ответила Луиза тихо. — На ярмарке продуло. Ночью жар. Я… я не знаю, что делать.

Маргарита повернулась к Клер, которая вошла следом.

— Позови Агнешку. Сейчас.

Клер уже бежала.

Маргарита подошла к девочке, присела, аккуратно приложила ладонь ко лбу. Жар был сильный. Девочка дышала часто, горло, похоже, болело: она сглатывала с трудом.

— Как тебя зовут? — спросила Маргарита мягко.

— Колетт, — прошептала девочка.

— Колетт, — повторила Маргарита. — Посмотри на меня. Ты меня слышишь?

Девочка кивнула.

— Хорошо. Мы тебе поможем. Но ты должна пить. Поняла?

Колетт снова кивнула, но глаза у неё были тяжёлые.

Маргарита оглядела комнату. Никакой сырости. Чисто. Но холодок от окна. Она посмотрела на Луизу.

— Окно закрыть. Тепло. Но не душно. Вода — чистая. Отвар… — она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла Агнешка.

— Ну? — спросила знахарка и сразу увидела девочку. — Ага.

Она подошла, посмотрела на Колетт, потрогала запястье, заглянула в горло — быстро, уверенно.

— Простуда. Горло. Жар. Не умирает, — сказала она тоном, который почему-то успокаивал больше, чем ласковые слова. — Но если вы будете носиться вокруг и плакать, то начнёт.

Луиза вспыхнула.

— Я не плачу…

— Пока, — отрезала Агнешка. Потом повернулась к Маргарите. — У вас есть мёд?

— Есть, — ответила Маргарита.

— Есть уксус?

— Есть.

— И сушёные яблоки от святого человека, — добавила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

— Святые тоже иногда полезны. Хорошо. Будем делать питьё. Тёплое. Не горячее. И обтирания. И пусть она спит.

Маргарита смотрела на неё и вдруг ощутила то странное удовольствие, которое бывает, когда рядом профессионал. Не важно, что методы разные. Важно, что мозг работает.

— Луиза, — сказала Маргарита тихо, — ты будешь делать то, что мы скажем. Не потому что я госпожа. А потому что это поможет твоей дочери.

Луиза кивнула, губы у неё дрогнули.

— Да, госпожа.

— И ещё, — добавила Маргарита. — Когда Колетт станет лучше, ты начнёшь работу. Мне нужна одежда для ребёнка. Пелёнки, распашонки. Простыни. И тёплые вязаные вещи. Я дам ткань. Ты скажешь, сколько нужно.

Луиза смотрела на неё так, будто ей дали не работу, а шанс.

— Я… я сделаю, — прошептала она.

— Не «сделаю», — вмешалась Агнешка, — а «сделаю, когда дочь станет лучше». Потому что иначе вы упадёте рядом с ней, и мне придётся лечить уже двух.

Маргарита усмехнулась.

— Слышала? Сначала дочь.

Луиза кивнула быстро, благодарно.

Они спустились на кухню, и там началась та самая жизнь, которую не покажешь словами «обустроились». Клер кипятила воду, кто-то растапливал мёд, Агнешка рычала на молодую кухарку за то, что та слишком щедро сыплет траву в отвар. Маргарита держала всё в руках не приказами, а присутствием: когда хозяйка рядом, люди меньше суетятся.

В псарне собака тяжело вздохнула, и Маргарита на секунду остановилась, прислушиваясь. Ей показалось, что дом сегодня рожает и лечит одновременно: щенки — на подходе, кобыла — на подходе, ребёнок в ней — растёт, девочка в правом крыле — борется с жаром.

Слишком много жизни, чтобы быть несчастной.

К вечеру Колетт уже пила отвар, жар чуть спал. Она всё ещё была слабой, но глаза стали яснее. Маргарита зашла к ней ещё раз.

— Как ты? — спросила она.

— Тепло, — прошептала девочка. — И… вкусно.

— Вот и хорошо, — сказала Маргарита и вдруг добавила, почти шутливо: — Ты только не привыкай болеть. У нас работы много.

Колетт попыталась улыбнуться, и у неё получилось.

Когда Маргарита вернулась в свою комнату, она почувствовала ту самую усталость, которая приятна: усталость сделанного дня. Она села с чашкой чая — уже другого, простого, без можжевельника и лимонника. Не потому что боялась мыслей, а потому что сегодня не было места для лишнего.

За окном поднялся ветер. Где-то вдалеке стукнуло железо — Этьен ещё не закончил. В коридоре тихо прошептала Клер, раздавая распоряжения на завтра. Дом жил.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

— Мы выстоим, — сказала она тихо.

И в этот момент снизу донёсся короткий, взволнованный крик Клер:

— Госпожа! Идите! У суки началось!

Маргарита резко открыла глаза. День ещё не закончился.