Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 24

Дело вместо свидания

Утро было прозрачным и холодноватым — таким, как бывает в конце лета, когда солнце ещё щедрое, но воздух уже пахнет не цветами, а будущей осенью. Маргарита вышла на крыльцо рано, пока дом только просыпался, и несколько минут просто стояла, вдыхая ровно и глубоко.

В этом воздухе не было двора. Не было лжи в духах, тяжёлых штор и чужих глаз. Здесь пахло древесиной, влажной землёй, молоком из кухни и травами, которые Агнешка развесила сушиться под навесом. Пахло жизнью, которую можно трогать руками.

Клер уже распоряжалась во дворе: женщины сновали туда-сюда с корзинами, кто-то нёс чистое бельё, кто-то — ведро с водой, а мальчишка, нанятый из деревни, старательно подметал двор так, будто от этого зависела его судьба.

— Госпожа, — Клер подошла ближе и понизила голос. — Семьи мастеровых приехали ещё затемно. Трое. Как вы и договаривались.

— Уже разместили? — спросила Маргарита.

— В правом крыле, — кивнула Клер. — В гостевых комнатах. Плотник с женой и двумя детьми — наверху. Сапожник — ниже, у окна, где теплее. Кузнец… — она улыбнулась краешком губ. — Кузнец смотрит на вашу кузницу как на храм. Я думала, он сейчас расплачется.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Пусть расплачется. Потом работать будет лучше.

Она прошла через двор. Щенки уже носились по траве — бодрые, упругие, с тёплыми боками и мокрыми носами. Их мать лежала в тени, но одним глазом следила за всем вокруг, как сторожевая башня. Маргарита наклонилась, почесала её за ухом.

— Ты молодец, — сказала она негромко. — Но второй помёт — не раньше, чем я скажу. Не смотри на меня так, я знаю, что ты всё равно не понимаешь человеческих слов.

Собака зевнула, показала зубы и снова улеглась — без обиды, но с явным достоинством.

В детской Аделаида уже проснулась. Она не плакала — просто лежала и смотрела на мир с таким выражением, будто пыталась запомнить его сразу целиком. Маргарита взяла её на руки, понюхала тёплую макушку и почувствовала, как внутри всё собирается в привычную точку: ради этого — можно всё.

— Доброе утро, — прошептала она. — Сейчас я устрою нам будущее, а ты просто будь.

Аделаида моргнула и тихо фыркнула — как маленький котёнок.

Клер подала свежую рубашку и чистые пелёнки. Маргарита переоделась сама, без суеты. Она не любила чувствовать себя беспомощной, и в этом доме никто не пытался сделать из неё фарфоровую статуэтку. Платье выбрала простое, но из хорошей ткани: тёплый лен с тонкой шерстяной нитью, мягкий на ощупь и достаточно плотный, чтобы держать форму. Волосы убрала гладко, без кокетства — не ради строгих взглядов, а ради удобства.

Когда она спустилась в малую гостиную, мастеровые уже ждали. Трое мужчин, трое женщин и — у каждого по ребёнку, будто судьба выдавала им одну и ту же печать. Лица усталые, но глаза живые. У них не было излишней наглости — только напряжение людей, которых жизнь выжала из дома и заставила искать новый.

Плотник поднялся первым.

— Мадам… — произнёс он, явно стараясь говорить правильно. — Благодарю, что приняли.

— Я не принимаю из жалости, — спокойно сказала Маргарита. — Я принимаю потому, что мне нужны руки и головы. Если вы готовы работать — мы договоримся.

Кузнец сглотнул.

— Готовы, мадам.

— Тогда по порядку, — Маргарита села. Не в кресло для «величества», а на обычный стул. Это сразу сбило лишнюю церемонию и заставило людей расслабиться. — Дом у вас будет временно в правом крыле. Зимой — там теплее и суше. Весной начнём строить отдельные дома для мастеровых, если вы покажете, что вы надёжные.

Сапожник, худой, жилистый, с руками, в которых сразу читалась привычка к коже и нитке, осторожно спросил:

— А плата… мадам?

— Плата будет честной, — сказала Маргарита. — Но вы не будете пить её в кабаке. У нас не будет болота. Я плачу за работу, а не за беду. Раз в неделю — серебром. За качественную работу — премия. За халтуру — вылетите. Я не умею долго злиться, я умею быстро менять людей.

Жена плотника тихо перевела дух — как будто ожидала хуже.

— И ещё, — Маргарита посмотрела на женщин. — Ваши дети будут сыты. Но они не будут бегать по дому как кошки. В доме — чистота и порядок. Если ребёнок маленький, помогу выделить одну женщину из деревни в помощь, но это будет оплата из вашей доли, не из моей. Я не против детей. Я против хаоса.

Кузнец неожиданно улыбнулся — впервые.

— Мадам… вы говорите как мастер, а не как госпожа.

— Я и есть мастер, — ответила Маргарита спокойно. — Только мой материал — люди и время.

Они поговорили ещё: о том, что нужно сделать до зимы, какие работы первоочередные, где протекает крыша на дальнем сарае, как укрепить ворота и как сделать в правом крыле отдельную мастерскую, чтобы запах кожи и смолы не смешивался с детской.

Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла, иногда спорила. Не потому что хотела показать власть — потому что привыкла думать системно. В какой-то момент плотник достал небольшой кусок дерева, показал трещину и объяснил, почему так случилось. Она кивнула, поняв сразу. Её уважали за это без слов — за то, что она не делала вид, будто понимает, а понимала действительно.

Когда разговор закончился, мастеровые ушли с явным облегчением. Им дали не милость — им дали работу. А это для человека всегда честнее.

Маргарита поднялась, и в этот момент в дверь постучали.

Не служанка. Не деревенский. Стук был другой — уверенный, привычный к тому, что ему открывают сразу.

Клер выглянула в коридор, вернулась, и на лице у неё было то самое выражение, когда новости не плохие, но важные.

— Госпожа… к вам приехали.

— Кто? — спокойно спросила Маргарита, хотя внутри уже возникла догадка.

— Мсье… — Клер запнулась, будто не знала, как правильно сказать. — Тот самый. Из города.

Маргарита не дрогнула и не поправила прядь волос. Она просто кивнула.

— Пусть войдёт.

Он вошёл спокойно, без театральных жестов. Высокий, тёмноволосый, в дорожной одежде — не парадной, но аккуратной. На нём было что-то от военного и что-то от моряка одновременно: привычка держать плечи, взгляд, который постоянно считывал пространство, и руки, которые не знали праздной неги.

Он снял перчатки и поклонился ровно, как вчера в фойе театра.

— Мадам, — сказал он, и голос был тем же: спокойным, без липкости. — Благодарю, что приняли.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— Я принимаю по делу, мсье, — ответила она. — Если дело есть — говорите.

В уголках его губ мелькнула улыбка — не обидная, а уважительная.

— Это именно то, что мне в вас нравится, — произнёс он и тут же, будто исправляя себя, добавил: — Простите. Это лишнее. Дело есть.

Он представился наконец по-настоящему, не прячась за полусловами:

— Лоран де Ривальта.

— Ривальта? — переспросила Маргарита и отметила про себя: итальянская нота в фамилии, но французская твёрдость в произношении.

— Отец француз, мать из Генуи, — понял он её мысль и пояснил без пафоса. — Я служу короне на море. И иногда — на суше. Как получится.

Маргарита кивнула.

— Чем обязана, мсье де Ривальта?

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу.

— Вчера… — начал он, но тут же перешёл на главное: — Я хочу оформить дар. Официально. Не словами.

Маргарита подняла бровь.

— Дар?

— Кобылица, — сказал он просто. — Та, что родилась у вас. Я хочу, чтобы она была записана на вашу дочь. Не как прихоть, не как жест, а как документ. С подписью. Чтобы потом никто не сказал, что это было «подарено на словах» и «можно забрать обратно».

Маргарита на секунду замолчала. Она ожидала чего угодно — нового приглашения, любезной беседы, попытки зайти на территорию эмоций. Но он принёс бумагу и предложил юридическую определённость.

Это было… впечатляюще.

— Зачем вам это? — спросила она напрямую.

— Потому что я ненавижу туман, — ответил он спокойно. — А вокруг вас слишком много тумана. И потому что ваша дочь… — он остановился на долю секунды, будто выбирая слово, — …не виновата в слухах взрослых людей.

Маргарита посмотрела на него чуть дольше, чем требовали приличия. Потом кивнула.

— Это разумно.

— Я надеялся, что вы так скажете, — тихо произнёс он.

Клер принесла столик, чернила, перо. Маргарита прочитала бумагу внимательно, до последней строки. Всё было составлено грамотно: дар кобылицы, запись на имя дочери, указание, что животное остаётся под управлением матери до совершеннолетия ребёнка. Никаких ловушек, никаких двусмысленностей.

— У вас хороший нотариус, — заметила она.

— У меня хорошая мать, — ответил он неожиданно сухо. — Она любит бумаги. И любит контролировать.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

— Это объясняет многое.

Лоран коротко улыбнулся, но сразу вернулся к делу:

— И ещё. Я видел ваших щенков… в городе слышали о них. Это редкая порода. И вы, похоже, понимаете, что делаете.

— Понимаю, — спокойно ответила Маргарита. — Я не играю в ферму, мсье де Ривальта. Я строю систему.

— Именно, — кивнул он. — Поэтому я пришёл не за щенком.

Маргарита подняла взгляд.

— А за чем?

— За договором, — сказал он прямо. — Не романтическим, мадам. Коммерческим. Я служу на море, и мне часто нужны… люди с правильными связями. Не дворцовыми — хозяйственными. Я могу привозить вам редкие товары из портов: соль, специи, хорошие ткани, железо, инструменты. То, что здесь стоит вдвое дороже. А вы… — он посмотрел ей в глаза, — …можете давать мне то, чего не купишь быстро: живность, качество, надёжность. Лошадей и собак. Не сегодня. Со временем. По честной цене.

Маргарита медленно вдохнула.

Вот он. Новый уровень.

Не «посмотрел и улыбнулся». Не «пригласил и вздохнул». А предложил ей партнёрство — из той самой взрослой жизни, которую она строила.

— Вы хотите торговать со мной? — уточнила она.

— Я хочу сотрудничать, — исправил он. — Торговля — это когда каждый тянет на себя. Сотрудничество — когда оба выигрывают и оба держат слово.

Маргарита молчала несколько секунд, обдумывая. В этом мире женщина легко становилась игрушкой или легендой. Но она могла стать ещё и союзником — если умела ставить условия.

Она умела.

— Хорошо, — сказала Маргарита наконец. — Но у меня есть правила.

Он кивнул сразу, будто ожидал.

— Первое: все договорённости — на бумаге. Второе: никаких «мне срочно», если это рушит мои планы. Третье: моё имя в городе — не повод для ваших знакомых. Я не обязана никого развлекать.

Лоран улыбнулся.

— Прекрасные правила.

— И четвёртое, — добавила Маргарита спокойно. — Я не беру авансы, которые потом превращают женщину в должника. У нас будет чёткая система: вы привозите — я оплачиваю. Я даю — вы оплачиваете. И только так.

— Я и не предлагал иначе, — сказал он мягко.

Маргарита подписала бумагу о даре кобылицы. Потом подняла взгляд на Лорана.

— Договор о сотрудничестве мы обсудим в городе. У нотариуса. Через неделю. Мне нужно время.

— У вас всегда будет время, — ответил он так, будто это было не комплиментом, а признанием её права.

В этот момент в коридоре раздался голос Агнешки:

— Кто тут опять приносит бумажки? Маргарита, ты не родилась, ты родилась с печатью!

Священник, как назло, тоже оказался рядом — он заходил по делам деревни и услышал шум.

— Дочь моя, — сказал он с той самой мягкой укоризной, — печать — это хорошо. Но не забывайте, что иногда человеку нужен не документ, а молитва.

Агнешка тут же вспыхнула:

— Молитва пусть будет, отец Матьё, но ты в прошлый раз хотел «помолиться» над моей настойкой и выпил половину!

— Я проверял, не яд ли, — невозмутимо ответил священник.

— Проверял он… — фыркнула Агнешка. — Так и скажи: сладко было!

Лоран с удивлением посмотрел на это представление, а Маргарита вдруг поняла, что смеётся. Тихо, коротко, но искренне. И смех этот был не про шутку, а про дом: здесь она могла быть живой.

— У вас… веселее, чем в городе, — сказал Лоран, и ямочка на щеке появилась сама собой.

— У нас честнее, — ответила Маргарита. — В городе всё слишком гладко. Я не люблю гладко.

— Я заметил, — сказал он тихо.

Он поклонился, уже собираясь уходить.

— Спасибо, что приняли, мадам. Я не задержу вас дольше.

— И правильно, — ответила Маргарита спокойно. — У меня дочь и три семьи мастеровых. Это важнее любой беседы.

Лоран улыбнулся — не обиженно, а с уважением.

— Именно поэтому я вернусь, — сказал он. — Не ради беседы. Ради дела.

Когда он уехал, Маргарита осталась на крыльце ещё на минуту. Солнце уже клонилось к вечеру, и воздух снова пахнул осенью.

Клер подошла тихо.

— Госпожа… вы довольны?

Маргарита посмотрела на двор, на дом, на людей, на бумагу с печатью, которую держала в руках.

— Я спокойна, — сказала она. — А это значит — довольна.

И это было правдой.

Потому что сегодня она сделала то, чего не делает женщина, которую «сослали»:

она не просила места в чужой жизни — она создала свою.