Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 2

Утро в королевских покоях начиналось не с солнца — с холода камня. Камень всегда был первым: под ступнями, в стенах, в воздухе. Он забирал тепло, как будто дворец никогда не прогревался до конца, будто держал в себе память о зимах и сырости, о людях, которые жили здесь до неё и так же дрожали, натягивая меховые накидки на плечи.

Маргарита проснулась раньше Клер — не потому что выспалась, а потому что сон здесь был чужим, неровным, тревожным. Она лежала на боку и слушала собственное дыхание, стараясь понять организм. Внутри было тихо, но это не успокаивало: месяц беременности — это всегда «ещё не надёжно». Её опыт говорил ей то, чего этот век не знал и знать не хотел: жизнь в начале — тонкая нить. И если кто-то захочет её оборвать, ему даже не понадобится клинок.

Она снова ощутила запах. Ночь сделала его гуще: прогорклое масло, дым, человеческое тело, и поверх всего — тяжёлый, сладкий дух благовоний, которые кто-то жёг, пытаясь «победить» запахи, а на деле только смешивая их в ещё более вязкую кашу. Маргарита вспомнила свой стерильный кабинет, холодный блеск металла, чистые полотенца, горячую воду из крана — и на секунду в горле поднялся ком, не от тоски, а от злости: за то, что привычный мир можно потерять так быстро.

Она осторожно села, не делая резких движений. Положила ладонь на живот — привычка стала почти ритуалом. Там было тепло. Это тепло требовало от неё не жалости и не мечтаний, а решений.

Если здесь решают судьбы женщин, значит, я буду решать свою сама.

Клер проснулась от шороха и тут же вскочила, будто её били по спине палкой.

— Госпожа… простите… я… я не слышала, как вы…

— Тише, — сказала Маргарита мягко. — Не надо бояться.

Клер замерла, будто не верила, что можно не бояться.

Сегодня Маргарита смотрела на неё иначе. Вчера Клер была просто ниточкой к информации. Сегодня — рычагом. Через неё — Гуго. Через Гуго — люди. А люди в этом веке были дороже золота: золото можно украсть, а верность — если её купить правильно — иногда держится крепче камня.

— Клер, — сказала Маргарита, — мне нужен король. Сегодня. Не через неделю. Сегодня.

У Клер округлились глаза.

— Но… госпожа… Его Величество…

— У него обед, — перебила Маргарита спокойно. — У него всегда обед. И у него есть советники, которые хотят от меня избавиться так же, как он сам. Значит, мне дадут возможность исчезнуть. Я просто сделаю это на своих условиях.

Клер сжала пальцы на фартуке.

— Вас пустят? — прошептала она.

Маргарита посмотрела на неё, и во взгляде было то, что Клер понимала лучше любых слов: хозяйка сказала — значит, будет.

— Меня пустят, — сказала Маргарита. — Потому что я — не любовница, которая требует внимания. Я — жена по договору, которую удобно отправить подальше. И я сама предлагаю им то, что им нужно.

Клер облизнула губы.

— Тогда… тогда вам надо выглядеть… — она замялась, но всё же выдавила: — достойно. Как королеве. И… и смиренно.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Смиренно я умею, — сказала она. — Внешне.

Клер не поняла последнего слова, но кивнула.

Одежда стала отдельным испытанием. В XXI веке она выбирала удобство: брюки, рубашка, халат. Здесь одежда была архитектурой. Сначала тонкая рубаха из льна — холодная, почти влажная на коже. Потом нижнее платье, потом верхнее, тяжёлое, с меховой отделкой, с рукавами, которые мешали поднять руку. Пояс — не просто лента, а символ. На пояс цеплялись ключи, маленькие мешочки, и сам пояс будто говорил миру: женщина принадлежит дому, и дом принадлежит кому-то ещё.

Маргарита терпела, пока Клер затягивала шнуровку, пока расправляла складки, пока поправляла волосы под чепец и накидывала сверху покрывало. Она чувствовала себя не нарядной — связанной. Но именно этого и требовал двор: женщина должна быть красивой клеткой.

На шею Клер повесила тонкую цепочку и маленький медальон. Не слишком ярко — чтобы не раздражать фаворитку. Но достаточно, чтобы король вспомнил: перед ним не кухонная девка.

— Госпожа, — прошептала Клер, — если вы хотите… поговорить с Его Величеством… лучше сейчас, перед обедом. Он будет… — она покраснела, — он будет торопиться.

Маргарита кивнула.

Торопиться — значит, соглашаться.

Они вышли в коридор. Дворец жил на запахах и шорохах. Слуги носили воду в тяжёлых ведрах, и вода плескалась на камень, оставляя мокрые пятна. Где-то у стены стояла кадка с золой — зола здесь была всем: чистотой, мылом, способом спрятать грязь. Откуда-то тянуло кухней — мясом, луком, пряными травами. Это был единственный запах, который можно было назвать приятным, если не думать о том, как эти кухни устроены.

Маргарита проходила мимо людей, которые опускали глаза и кланялись. Она чувствовала на себе взгляды — не уважительные, а любопытные. Беременность здесь не была тайной. Она была событием. И каждый считал себя вправе обсуждать чужое тело, как обсуждают урожай.

Внутренний двор встретил их влажным воздухом и лошадиной силой. Навоз под ногами перемешан с соломой, грязь на камне, мокрые следы от сапог. Маргарита поймала себя на том, что автоматически ищет взглядом место, где можно вымыть руки. Не нашла. Злость снова кольнула.

— Клер, — сказала она тихо, — когда я уеду, в моём доме будет всегда горячая вода.

Клер не поняла, как «всегда», но улыбнулась, как ребёнок, которому обещали праздник.

До короля их проводили быстро. Это тоже было знаком: королю сейчас было удобно. Никто не стал останавливать «неудобную жену», никто не захотел тратить на неё время. Её просто пропускали, как пропускают вещь, которую хотят убрать с глаз.

Зал, куда её ввели, был не огромным, как в сказках, а высоким и холодным. На стенах — гобелены, но они не грели, они только скрывали камень. Пол — тяжёлые плиты. В центре — длинный стол, на котором уже стояли блюда: хлеб, мясо, миски с похлёбкой, кувшины с вином. В воздухе смешались запахи жареного, пряного и кислого — кислого от вина и от людей, которые мылись редко.

Король сидел во главе стола. Маргарита увидела его впервые так близко и сразу поняла: он не чудовище. И не герой. Он был человеком, которому принадлежит слишком многое, чтобы он мог думать о ком-то, кроме себя.

Лицо его было красивым по меркам этого века — правильные черты, ухоженная борода, волосы аккуратно подстрижены. На нём — одежда из дорогой ткани, с мехом, с золотыми деталями. От него пахло благовониями и вином. И ещё — чем-то молодым, сладким, чужим: духами фаворитки, которые уже впитались в его рукав, в его память, в его взгляд.

Он поднял глаза на Маргариту без злости. Скучающе. Как на письмо, которое надо подписать.

— Маргарита, — произнёс он, и в голосе было столько формальности, сколько бывает в слове «долг».

Она сделала реверанс, низкий, правильный, как учила эпоха. Не унижаясь — играя роль.

— Ваше Величество, — сказала она тихо. — Благодарю, что вы позволили мне прийти.

Король кивнул, уже отвлекаясь на что-то справа — там сидел молодой человек, возможно, один из приближённых, и что-то шептал. Король улыбнулся этой шепотке слишком быстро. Маргарита поняла: его голова действительно затуманена. И это было ей на руку.

— Ты хотела говорить? — спросил он, и в этом «ты» не было близости. Только право.

Маргарита подняла взгляд — ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Да, Ваше Величество. Я… — она сделала паузу, как будто подбирала слова скромно. — Я хочу облегчить вашу жизнь.

Король чуть усмехнулся.

— Облегчить? — повторил он.

— Я понимаю, что при дворе мне не место, — сказала Маргарита мягко. — Я не хочу мешать вашему покою. И вашему счастью.

Она видела, как его глаза на секунду оживились на слове «счастью». Он поверил. Потому что он хотел верить: все вокруг должны служить его удовольствию.

— Разумно, — сказал он, и в этом слове было почти облегчение. — Ты наконец понимаешь.

Маргарита опустила ресницы, скрывая всё, что думала.

— Я прошу только одного, Ваше Величество, — продолжила она. — Раз вы хотите, чтобы я уехала, позвольте мне уехать быстро и достойно. Так, чтобы вам не пришлось больше думать обо мне.

Король жестом приказал подать ей место за столом. Это был знак: разговор будет не в коридоре, не на бегу. Он готов слушать — пока ест.

Маргарита села. Перед ней поставили тарелку и кусок мяса. Мясо пахло хорошо, но вид у него был грубый: жир, прожилки, прожарка неравномерная. Хлеб — тяжёлый, тёмный, явно не первый день. Вино — кислое.

Она взяла кусок хлеба, чтобы занять руки. Ей нужно было выглядеть женщиной, которая смирилась, а не женщиной, которая выстраивает систему.

— Говори, — сказал король, уже отрезая мясо.

Маргарита чуть наклонилась вперёд, как будто делилась тайной, а на деле — управляла.

— Мне нужно поместье, — сказала она спокойно. — То дальнее, о котором вы говорили. Чтобы я могла жить там и не возвращаться к двору.

Король кивнул не глядя. Это было ожидаемо.

— И мне нужен документ, — добавила Маргарита тихо. — Грамота. С печатью. Чтобы ни один из ваших людей, ни один управляющий, ни один советник не смог сказать, что я там гостья и что меня можно выгнать.

Король поднял глаза.

— Зачем? — спросил он лениво.

— Чтобы у вас не было проблем, — ответила Маргарита мягко. — Если завтра кто-то решит, что королевская жена сидит в вашем поместье без права, это станет поводом для сплетен, для давления, для просьб. Я хочу убрать это из вашей жизни.

Король снова усмехнулся и отхлебнул вина.

— Ты стала умнее, — сказал он.

Маргарита склонила голову.

— Я стала осторожнее, Ваше Величество.

Она позволила ему почувствовать себя победителем. Мужчинам этого века нужно было давать победу, как кость собаке: пока он грызёт, ты делаешь своё.

— Условия, — сказал король. — Ты хочешь условия.

— Только ясность, — ответила Маргарита. — Чтобы вы тоже знали, что будет дальше.

Она сделала паузу. И произнесла главное, как будто между прочим:

— Если родится сын… — она посмотрела на короля так, как смотрят на отца будущего наследника, — я понимаю, что он будет нужен вам. Я не спорю. Я не стану устраивать сцен. Я отдам его, если такова ваша воля. Но до тех пор, пока ребёнок при мне — мне нужно содержание, чтобы он был здоров.

Король замер на секунду. Он услышал слово «сын». Это слово пробило его насквозь. Потому что сын — это не любовь. Это власть.

— И сколько? — спросил он быстро.

Маргарита не торопилась отвечать. Она взяла кусочек мяса, положила в рот, проглотила. Показала, что думает не жадностью, а спокойным разумом.

— До родов, — сказала она. — Мне нужна ежемесячная выплата. Сто золотых и сто серебряных каждый месяц. И караван провианта: зерно, соль, мясо, масло, дрова. Фураж для лошадей и корм для собак. Если вы хотите здорового наследника — он должен быть сыт. А я должна иметь силы его выносить.

Король резко выдохнул, как человек, которому показали счёт.

— Сто золотых каждый месяц? — переспросил он.

Маргарита опустила глаза и тихо сказала:

— Это меньше, чем стоит ваша охота. И меньше, чем стоят ваши подарки. Простите, Ваше Величество, но вы просите от меня тишины и исчезновения. Я готова дать вам это. Но я должна выжить. И ребёнок должен выжить.

Король нахмурился. Он явно хотел сказать «слишком», но рядом кто-то засмеялся — за соседним столом — и король на секунду снова вспомнил о другой жизни, о лёгкости, о фаворитке. Ему было проще согласиться, чем спорить и потом объяснять ей, почему жена всё ещё рядом.

— Хорошо, — бросил он. — До родов — пусть будет так. Только чтобы ты исчезла.

Маргарита опустила голову в знак благодарности.

Внутри у неё всё было ледяным и ясным. Поймал. Согласился.

— После родов, — продолжила она так же спокойно, не давая ему опомниться, — условия разные. Если сын уйдёт к вам — я остаюсь в поместье. Но рента заканчивается, когда ребёнок будет передан и вы будете уверены, что он здоров. До передачи — я прошу годовую выплату: пятьсот золотых и пятьсот серебряных в год, чтобы я могла содержать людей, дом и ребёнка.

Король прищурился.

— Ты торгуешься.

— Я предлагаю порядок, — ответила Маргарита мягко. — Вы не хотите, чтобы я бегала по двору и просила. Я тоже не хочу. Мне лучше иметь ясную бумагу. Вам лучше иметь тишину.

Король помолчал. Потом махнул рукой.

— Пиши, — сказал он. — Пусть будет.

Маргарита не позволила себе улыбнуться. Она только слегка наклонила голову.

— Если родится дочь, — продолжила она, и в голосе её не было ни печали, ни радости — только деловой тон, — вы всё равно избавитесь от меня, Ваше Величество. Но я прошу, чтобы поместье было закреплено за дочерью. До её совершеннолетия — я управляющая. Рента остаётся годовой. И караван провианта — ежегодный, как часть содержания королевской дочери.

Король фыркнул.

— Королевская дочь, — повторил он, словно слово было слишком громким.

Маргарита посмотрела на него прямо — ровно, спокойно, без вызова.

— Она будет вашей кровью, — сказала она тихо. — Даже если вы не захотите смотреть на неё каждый день.

Эти слова были опасны — в них было слишком много правды. Но Маргарита сказала их мягко, как будто заботилась о его репутации, а не о своей выгоде.

Король отвёл взгляд. Он не любил, когда ему напоминали о долге.

— Ладно, — буркнул он. — Пусть будет поместье за дочерью. И рента. Сколько?

Маргарита не стала наглеть на цифре здесь. Она уже выжала ежемесячное до родов. Главное — закрепить принцип и караван.

— Сто золотых и сто серебряных в год, — сказала она. — И ежегодный караван провианта и фуража. Это не роскошь. Это содержание ребёнка и людей, которые будут охранять вашу кровь.

Король махнул рукой.

— Согласен.

Маргарита почувствовала, как внутри неё что-то тихо щёлкнуло — не радость, а подтверждение: работает. Мужчина устал. Мужчина хочет уйти. Мужчина отдаёт, чтобы не думать.

— Ещё, — сказала она мягко, пока он не встал. — Мне нужно право выбирать людей. Я не возьму тех, кого мне навяжут. Я возьму тех, кому доверю свою жизнь и жизнь ребёнка. Я прошу разрешение взять служанку Клер де Ланж и охрану по моему выбору.

Король посмотрел на неё с раздражением.

— Ты боишься?

Маргарита опустила глаза.

— Я беременна, — сказала она тихо. — Мне положено бояться.

Король усмехнулся.

— Ладно. Бери кого хочешь. Только чтобы не было скандалов. И чтобы никто не тащил ко мне жалобы.

— Не будет, — сказала Маргарита.

Она говорила так уверенно, что король снова поверил: жена наконец стала удобной. Он не видел её внутренней улыбки.

Еда на столе уже не имела значения. Маргарита ела мало — осторожно, потому что организм был чужим, и ей нужно было беречься. Но она запоминала всё: как пахнет вино, как жир стекает по пальцам, как слуги подают блюда, не глядя в глаза, как люди за столом смеются громко и одновременно боятся. Она видела, как король вытирает руки о ткань, как ему подают воду для символического омовения — не для чистоты, а для ритуала. Вода была холодная, и он даже не намылил руки. Просто окунул пальцы и вытер.

Маргарита едва заметно сделала мысленное «рукалицо» и тут же вернулась к делу.

— Когда будет грамота? — спросила она, пока король ещё сидел.

Король бросил взгляд на человека в стороне — писаря или секретаря, худого, в тёмной одежде.

— Сейчас, — сказал он. — Принесите пергамент. Печать. И позовите канцлера. Быстро.

Секретарь метнулся, как испуганная птица.

Маргарита не показала нетерпения. Она сидела спокойно, как женщина, которая благодарна. И это было самым сильным её оружием.

Через несколько минут принесли пергамент. Он был плотный, светлый, с запахом кожи и извести. Маргарита знала, что пергамент делают из шкур, и от этой мысли ей стало чуть тошно — не от брезгливости, а от того, как близко здесь всё к телу, к животному, к смерти.

Принесли чернила — густые, тёмные, с запахом железа. Принесли песок — чтобы сушить написанное. Принесли печать — тяжёлую, металлическую, и кусок воска.

Канцлер явился недовольный, с лицом человека, которому помешали в важном деле. Он поклонился королю, затем бросил быстрый взгляд на Маргариту — холодный, оценивающий. Он явно не хотел, чтобы «неудобная жена» получила слишком много.

Маргарита тут же снова опустила ресницы и сделала вид, что она всего лишь просит покоя. Канцлер не увидел в ней врага. Он увидел женщину, которая наконец смирилась.

И это было прекрасно.

— Диктуйте, Ваше Величество, — сказал канцлер сухо.

Король махнул рукой.

— Пусть она диктует. Я согласен. Я хочу, чтобы это закончилось.

Канцлер открыл рот, явно желая возразить, но король уже отвернулся, думая о другом.

Маргарита наклонилась к пергаменту и начала диктовать. Голос её был тихий, спокойный, почти благодарный. Она говорила так, будто просила милостыню, а на деле выстраивала контракт.

Она не перечисляла «я хочу то и то» грубо. Она оформляла всё как заботу о королевской чести и о здоровье будущего ребёнка. Каждую строку — как снятие проблем с короля. Каждый пункт — как удобство для него.

Канцлер записывал, морщась. Писарь посыпал песком строки, чтобы чернила не размазывались. Маргарита следила за каждым словом, и там, где канцлер пытался сделать формулировку расплывчатой, она мягко уточняла:

— Простите, милорд, но лучше написать «ежемесячно» до родов, чтобы не было недоразумений…

— Простите, милорд, но лучше указать количество повозок и состав каравана, чтобы управляющий не «сэкономил»…

— Простите, милорд, но лучше прописать право выбора людей, чтобы избежать жалоб и споров…

Она не спорила. Она улыбалась. Она благодарила. И канцлер, раздражённый, всё равно записывал — потому что король сидел рядом, и король уже устал.

Когда текст был почти готов, король поднялся.

— Быстрее, — сказал он. — У меня дела.

Маргарита встала тоже и сделала ещё один реверанс.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказала она. — Я уеду через неделю. Тише воды, ниже травы. Вы забудете о моём существовании.

Король усмехнулся. Это была его победа. Он уже видел себя свободным.

— Да, — сказал он. — Уезжай. И не возвращайся без моего приказа.

— Разумеется, — ответила Маргарита.

Канцлер подал пергамент королю. Король даже не прочитал — только бросил взгляд на первую строку, на печать, на подпись. Ему было всё равно. Ему хотелось уйти.

Он взял перо, поставил подпись — быструю, небрежную. Воск расплавили, печать вдавили. Воск пах горячим мёдом и смолой. Печать блеснула красным.

Маргарита смотрела на этот момент как на хирургический шов: вот он, узел, который держит жизнь.

Король уже разворачивался, поправляя плащ.

— Всё? — бросил он, как человек, который подписал не судьбу, а счёт за вино.

— Всё, Ваше Величество, — сказала Маргарита. — Вы великодушны.

Король кивнул, довольный собой, и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. За ним потянулись приближённые, смех, шёпот, запахи. Где-то далеко, как эхо, прозвенел женский смех — молодой, сладкий. Король шёл к нему, как мотылёк на огонь.

Маргарита осталась в зале с канцлером и писарём.

Канцлер смотрел на неё с подозрением, будто только сейчас понял, что подписал король не просто «покой для жены».

Маргарита улыбнулась ему мягко.

— Благодарю за вашу работу, милорд, — сказала она. — Я не доставлю вам хлопот.

Канцлер сжал губы. Но молчал. Потому что печать уже стояла.

Маргарита взяла пергамент двумя руками, как святыню. Бумага была тяжёлая не по весу — по смыслу.

Теперь у меня есть право.

И время.

И возможность.

Она развернулась и пошла к выходу, держа грамоту так, чтобы никто не мог вырвать её из рук. В коридоре пахло дымом и мокрой соломой. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались слуги. Дворец жил своей грязной жизнью.

А Маргарита впервые за всё время почувствовала не страх, а спокойствие.

Она уже знала, что сделает дальше.

Под шумок подписанной грамоты она вытащит из этого двора всё, что сможет — ткань, провиант, фураж, людей, повозки. Всё, что можно упаковать в караван. Всё, что станет фундаментом её будущей жизни.

И уйдёт раньше, чем кто-то опомнится.