Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год

Глава 20

Дом после крика

Дом проснулся иначе.

Не от шума — наоборот, от странной, непривычной тишины, в которой каждый звук был на своём месте. Не тревожной, не пустой, а наполненной: скрип половиц под осторожными шагами, шёпот за дверью, негромкий плеск воды в тазу. Даже воздух казался другим — тёплым, чуть сладковатым, с запахом молока, чистого льна и трав.

Маргарита лежала на боку, укрытая лёгким одеялом. Тело ныло глухо и ровно, как после долгой тяжёлой работы, но это была честная боль — без страха. Она чувствовала усталость до самой глубины костей и одновременно странную ясность, будто мир наконец встал на правильные рельсы.

Рядом, в плетёной люльке, сопел ребёнок.

Маленький. Тёплый. Настоящий.

— Спит, — тихо сказала Клер, стоявшая у изголовья. — Уже второй раз.

— Хорошо, — так же тихо ответила Маргарита. — Пусть спит.

Агнешка появилась у кровати с миской воды и пучком трав. Поставила миску на стол, расправила рукава, смерила Маргариту взглядом — цепким, внимательным.

— Купать надо, — сказала она без вступлений. — В полыни. От сглаза. И тебе полезно, и дитю.

Маргарита даже не повернула головы.

— Нет.

Агнешка нахмурилась.

— Что — нет?

— Полынь — нет, — спокойно повторила Маргарита. — Ромашка — да. Череда — да. Немного календулы — можно. Полынь — не надо.

— Полынь всегда была, — упрямо сказала знахарка. — Всех так купали.

— Поэтому у половины детей кожа в сыпи, — так же спокойно ответила Маргарита. — А у второй половины — колики. Я не против традиций, Агнешка. Я против горечи там, где она не нужна.

Знахарка сжала губы.

— Ты многое себе позволяешь для роженицы, — буркнула она.

— Я позволяю себе думать, — ответила Маргарита и, наконец, повернула к ней голову. — Посмотри на него.

Агнешка подошла ближе, заглянула в люльку. Ребёнок дышал ровно, кожа была чистой, розовой, без пятен, без напряжения.

— Чистый… — неохотно признала она. — Тёплый.

— Потому что без полыни, — сказала Маргарита. — Горечь потом. Если понадобится. Сейчас — мягко.

Знахарка помолчала, потом резко махнула рукой.

— Ладно. Ромашка так ромашка. Но грудь я тебе всё равно…

— Нет, — перебила Маргарита, но без резкости. — Никакой полыни на грудь. Хочешь — тёплый компресс. Хочешь — каплю масла. Но не горечь.

Агнешка фыркнула.

— Вот потому и от груди рано отнимают, — буркнула она. — Молоко горчит — дитя не берёт.

Маргарита медленно выдохнула.

— Именно, — сказала она тихо. — Теперь ты понимаешь.

Знахарка замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом — не враждебным, а оценивающим. Потом кивнула.

— Делай по-своему, — сказала она. — Пока вижу — правильно.

Купали осторожно. Вода была тёплой, пахла ромашкой и чистым деревом. Маргарита наблюдала, как Агнешка сначала привычно тянется за пучком полыни, потом ловит её взгляд и, ворча, убирает траву в сторону. Ребёнок не плакал — только тихо сопел, сжимая крохотные пальцы.

— Видишь? — сказала Маргарита. — Ему хорошо.

— Пока да, — неохотно признала знахарка. — Посмотрим дальше.

Женщины переговаривались тихо, шёпотом, словно боялись спугнуть не только сон, но и сам порядок вещей. Одна принесла чистое бельё, другая — тёплый отвар. Кто-то заикнулся о письме.

— Надо бы сообщить… — осторожно начала одна из старших. — Так положено. Не тянуть.

Маргарита кивнула.

— Завтра, — сказала она. — Не сегодня.

— Завтра — правильно, — поддержала Агнешка. — Сегодня пусть тело успокоится.

Маргарита снова легла, притянула ребёнка ближе. Сердце билось ровно. Мысли были ясными, без суеты. Она знала, что впереди — разговоры, решения, письма. Но не сейчас.

За окном послышалось ржание. Маргарита повернула голову.

— Кобыла? — спросила она.

— Ещё нет, — ответила Клер. — Но беспокойная. Ходит.

Маргарита чуть улыбнулась.

— Значит, скоро.

Дом жил. Собаки тихо возились во дворе, щенки пищали где-то в углу, священник ждал своего часа, не навязываясь. Всё было на местах.

Маргарита прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Последней мыслью, прежде чем сон накрыл её, была простая и ясная:

Я справилась. А дальше — разберёмся.

Маргарита проснулась от тихого скрипа — кто-то осторожно открывал окно. Сначала она даже не поняла, где находится: тело было тяжёлым, тёплым, словно налитым свинцом, а в голове стояла приятная, вязкая тишина. Потом она услышала знакомый шорох, негромкое покашливание — и вспомнила.

Дом. Ребёнок. После.

Она повернула голову. Агнешка стояла у окна, держа в руках пучки трав. Свет утра ложился ей на плечи, делая фигуру неожиданно мягкой, почти домашней.

— Что ты делаешь? — негромко спросила Маргарита, стараясь не разбудить младенца.

Знахарка вздрогнула, но тут же успокоилась.

— Проветриваю. И ставлю, — она подняла пучок. — Полынь. И лаванду. Комары скоро пойдут, да и… — она замялась, подбирая слова, — спокойнее так.

Маргарита внимательно посмотрела на травы, потом на окно, за которым уже просыпался двор. Она помолчала несколько секунд — не из упрямства, а потому что действительно думала.

— На окна — можно, — наконец сказала она. — Даже нужно. Полынь хорошо отпугивает, это я знаю. И лаванду оставь — запах приятный, да и сон лучше.

Агнешка насторожилась, будто ждала подвоха.

— Но? — спросила она подозрительно.

Маргарита слабо усмехнулась.

— Но не в воду, не в купель и не в питьё. Ни моё, ни ребёнка. И не в отвар для груди. Мы договорились.

Знахарка прищурилась.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю тебе ровно настолько, насколько доверяю себе, — спокойно ответила Маргарита. — А я сейчас отвечаю не только за себя.

Она осторожно поправила одеяло, прикрывая ребёнка. Тот заворочался, но не проснулся, только тихо вздохнул, уткнувшись носом в ткань.

— Видишь? — продолжила Маргарита. — Всё просто. Ты защищаешь дом — я не мешаю. Я защищаю ребёнка — ты не мешаешь мне. Мы обе делаем своё дело.

Агнешка долго молчала. Потом медленно кивнула и начала аккуратно расставлять пучки — один у окна, второй у двери, третий повесила над притолокой. Полынь горчила в воздухе едва уловимо, лаванда смягчала запах, делая его терпимым, даже приятным.

— Так… можно, — наконец сказала она. — Пусть будет так.

Клер, наблюдавшая за этим молча, облегчённо выдохнула. Она явно боялась нового спора — и явно была рада, что его не случилось.

— Госпожа, — тихо сказала она, подходя ближе. — Женщины принесли чистое бельё. И… — она понизила голос, — спрашивают, когда можно будет войти, посмотреть.

Маргарита покачала головой.

— Не сегодня. Завтра — может быть. Сегодня — только ты и Агнешка.

— Хорошо, — тут же согласилась Клер и вышла.

Агнешка тем временем снова подошла к кровати. Села на табурет, внимательно осмотрела Маргариту, проверила пульс, осторожно коснулась лба.

— Жара нет, — пробормотала она. — Матка сокращается нормально. Крови лишней нет.

— Потому что я не вставала раньше времени и не пила всякую дрянь, — спокойно заметила Маргарита.

Знахарка хмыкнула, но возражать не стала.

— Ребёнка кормить часто, — сказала она уже деловым тоном. — Даже если кажется, что не просит.

— Я знаю, — ответила Маргарита. — По требованию, но без фанатизма. И никаких трав, уменьшающих молоко.

Агнешка бросила на неё быстрый взгляд.

— Ты будто сама знахарка.

— Нет, — сказала Маргарита. — Я просто много видела плохих последствий.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось усталостью, но не тревогой. Это было важно.

— Письмо, — снова напомнила Агнешка, помолчав. — Завтра обязательно.

— Завтра, — кивнула Маргарита. — Короткое. Без подробностей.

— Без имени ребёнка? — спросила знахарка, прищурившись.

Маргарита на мгновение задержала дыхание, потом спокойно ответила:

— Без.

Агнешка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только снова кивнула — медленно, с пониманием.

За окном послышался шум — кто-то во дворе громко заговорил, потом раздалось радостное ржание.

— Рожает, — сказала Агнешка, прислушавшись. — Кобыла.

Маргарита прикрыла глаза и улыбнулась — устало, но искренне.

— Значит, день такой, — тихо сказала она. — Пусть будет.

Она снова притянула ребёнка ближе, ощущая тёплое дыхание у груди. Дом наполнялся запахами трав, молока, свежего утра. Полынь и лаванда стояли на страже у окон, не мешая, а просто обозначая границу.

Вот так, — подумала Маргарита. Можно договориться даже с прошлым. Если не ломать — а направлять.

И, впервые за долгое время, она позволила себе просто лежать и ничего не решать.

К вечеру дом словно натянулся, как струна, но не от тревоги — от нового порядка. Женщины ходили тише, чем обычно, двери закрывали мягче, посуду ставили на стол осторожнее. Даже щенки во дворе, казалось, бегали не так шумно, как вчера. В такие дни всё вокруг подстраивается под слабого и маленького — если рядом есть хоть кто-то умный.

Маргарита лежала уже не так, как утром. Силы понемногу возвращались, но тело всё равно требовало уважения: не прыгать, не командовать, не доказывать. И это было непривычно. Она привыкла решать. Здесь же надо было позволить решать телу.

Клер принесла ужин — тёплый бульон, кусочек мягкого хлеба, немного сыра.

— Ешь, — коротко сказала она, как строгая сестра милосердия.

Маргарита усмехнулась, но послушалась. Бульон был простой, без изысков, но сейчас в нём было столько смысла, что никакие специи не требовались. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло расползается по животу, по груди, по рукам.

— Как дела во дворе? — спросила она, пока ещё могла говорить ровно.

Клер сдержанно улыбнулась.

— Как вы и сказали: порядок. Женщины готовы помогать, но я их не пускаю. Пьер следит за дровами. Луиза шьёт. А кобыла…

— Родила? — сразу спросила Маргарита.

— Да, — кивнула Клер, и в голосе у неё мелькнула гордость, будто это было их общее достижение. — Крепкий жеребёнок. Уже стоит. Конюх говорит, как будто торопился — как и вы сегодня.

Маргарита закрыла глаза и на секунду позволила себе улыбнуться шире.

— Хороший знак, — сказала она тихо.

— Агнешка сказала то же самое. Только добавила, что “знаки — это хорошо, когда руки не ленятся”.

Маргарита фыркнула.

— Узнаю.

Клер поставила миску на стол и вдруг помедлила, будто решаясь на разговор.

— Госпожа… они всё равно шепчутся.

— Пусть, — спокойно ответила Маргарита. — Шёпот — это дешевле, чем открытая вражда.

— Да, но… — Клер опустила глаза. — Они шепчутся о том, что надо писать в город немедленно. И не только королю. Матери вашей… и… — она запнулась. — И в те дома, где вы раньше бывали.

Маргарита открыла глаза и посмотрела на неё внимательно.

— Вот это — нет, — сказала она мягко, но так твёрдо, что Клер сразу выпрямилась. — Никому. Только королю. И то — коротко.

Клер кивнула.

— Я так и думала. Но хотела услышать от вас.

— Правильно, что сказала, — Маргарита перевела дыхание. — Это важный момент. Если сейчас пойдут письма “по доброте” — завтра у нас будет толпа. А толпа — это грязь, слухи и чужие руки.

Клер сглотнула.

— Я прослежу.

— Проследи, — подтвердила Маргарита. — И ещё… завтра, когда придёт священник, я приму его. Но тоже — без толпы. Ты, Агнешка и он.

Клер уже хотела уйти, но Маргарита задержала её взглядом.

— Клер.

— Да, госпожа?

— Ты молодец.

Клер покраснела так, словно её застали за чем-то недостойным.

— Я просто делаю… что надо.

— Именно, — кивнула Маргарита.

Когда Клер ушла, в комнате снова стало тихо. Ребёнок сопел в люльке, иногда тихо чмокал губами во сне, будто продолжал есть даже там, в своих маленьких снах. Маргарита наблюдала за этим и неожиданно почувствовала, как к горлу подступает что-то мягкое, тёплое. Не слёзы — не сейчас. Просто ощущение: в этом крохотном существе теперь смысл всех её решений.

Агнешка вошла без стука — как всегда.

— Ты сегодня слишком спокойная, — сказала она подозрительно.

— Я устала, — ответила Маргарита. — На спокойствие уходит меньше сил, чем на истерику.

— Умная, — буркнула знахарка, но в этом “буркнула” было больше уважения, чем ворчания.

Она подошла к люльке, посмотрела на ребёнка, осторожно коснулась пальцем щёчки. Ребёнок не проснулся, только сморщил нос и вздохнул.

— Хорошая кожа, — признала Агнешка. — И живот не вздут. Значит, ты не ешь ерунду.

— Я ем то, что нужно, — ответила Маргарита. — И не слушаю бабьи советы про “пиво для молока” и “чеснок от нечисти”.

— Чеснок, кстати, иногда полезен, — заметила Агнешка.

— Для людей, — спокойно согласилась Маргарита. — Но не для младенцев.

Знахарка хмыкнула и села на табурет.

— Завтра начнём проверять, как ты восстанавливаешься. И за швами следить будем. И…

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — закончила Маргарита.

— И никаких трав “от сглаза” в питьё, — с недовольством повторила Агнешка, словно её заставили признать очевидное. — Ладно. Ставим травы на окна. И хватит.

Маргарита кивнула.

— Вот. Это разумно.

Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:

— Ты… рада?

Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто — крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она — сопротивляться.

— Да, — сказала Маргарита тихо. — Я рада. И я… — она выдохнула. — Я облегчена.

— Почему облегчена? — насторожилась Агнешка.

Маргарита перевела взгляд на знахарку.

— Потому что у меня теперь есть выбор, — сказала она. — И нет иллюзий.

Агнешка прищурилась.

— Ты говоришь загадками.

— Я говорю правду, — спокойно ответила Маргарита. — Но ты её поймёшь позже.

Знахарка встала.

— Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, — она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. — Ты же без списков не можешь.

Маргарита улыбнулась.

— Не могу.

Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.

Клер принесла их сразу, как будто ждала.

Маргарита села — осторожно, без резких движений, — подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.

Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо — значит начать новый этап. Не написать — значит дать людям повод написать за неё.

Она сделала вдох и начала:

«Его Величеству…»

Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока — ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.

Она остановилась на одном месте — там, где нужно было написать пол.

Перо застыло над бумагой.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.

Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:

«…родилась дочь.»

Поставила точку.

И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.

Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе — не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:

— Вот теперь… начинается настоящая жизнь.