Жена двух драконов

Глава 10 Гнев Повелителя

Утренний покой в Сердце Горы оказался обманчив. Обычно в этот час царила тишина, нарушаемая лишь скрипом дверей и мерными шагами стражи. Но сегодня воздух наполнился иным звуком — низким, тревожным гулом, исходящим не от камня, а от людей.

Венетия, направляясь в солнечную комнату для трапезы, замерла на пороге. По широкому коридору сновали служанки, сбиваясь в стайки, склонив головы друг к другу. Их шепот напоминал шелест сухих листьев перед бурей. Завидев хозяйку, они мгновенно замолкали и разбегались, но на лицах читался не просто испуг, а панический, животный ужас.

Мимо, не замедляя шага, прошел отряд стражников в полном боевом снаряжении. Лица под забралами были суровы, а взгляды, скользнувшие по Венетии, полны странной тяжести. Следом промчался паж, бледный, сжимающий свернутый в трубку пергамент с огромной личной печатью Випсания — знаком приказа, не терпящего отлагательств.

Сердце сжалось от предчувствия беды. Девушка почти побежала обратно в покои и у самой двери столкнулась с Лидией. Служанка несла поднос с завтраком, но обычная сдержанность испарилась: лицо было белым как мел, а руки дрожали так, что чашки жалобно звенели.

— Лидия, что происходит? — выдохнула Венетия, хватая ее за руку. — Почему все так напуганы?

Девушка подняла полные слез глаза. Губы задрожали.

— Госпожа… лучше вам не знать…

— Говори! — потребовала хозяйка, и в голосе впервые зазвучала властность, рожденная страхом.

Лидия сглотнула, опустив взгляд.

— Говорят, Повелитель отдал приказ. Золотой Ужас… Он должен нанести визит. На рассвете.

Венетия не поняла.

— Куда?

Служанка посмотрела на нее с бесконечной жалостью.

— В Трегор, госпожа. В наказание…

Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое, как свинец. Венетия пошатнулась, будто от удара, и прислонилась к холодной стене, не в силах вздохнуть. «В наказание». Объяснений не требовалось. Все стало ясно с той же очевидностью, с какой леденит душу приговор. Это была кара. За ее тело, оказавшееся бесплодной пустыней. За провал, который теперь назвали оскорблением. А платить должны те, кого она любила.

Тишина, оставшаяся после ухода Лидии, была вязкой, как смола. Венетия стояла у двери, прижавшись спиной к камню, впиваясь пальцами в косяк так, что ногти царапали мрамор. В голове гудел низкий рокот, похожй на отдаленный шум крыльев дракона.

Трегор. На рассвете. В наказание.

Слова отпечатались в сознании, как выжженное клеймо. Каждое из них было ударом кинжала, но самым страшным было то, что сомнений не оставалось. Лишь ледяная уверенность: приказ отдан. Колеса запущены. Цепь событий необратима.

Она шагнула вглубь комнаты. Босые ноги ступали по шелковому ковру, который теперь казался погребальным саваном. Воздух, обычно пахнущий горными цветами, стал тяжелым, пропитанным гарью. Казалось, за стенами уже слышен треск стропил, крики горожан и рев пламени, пожирающего дома, где она когда-то смеялась и мечтала.

Подойдя к узкой бойнице в западной стене, Венетия попыталась разглядеть далекие перевалы, ведущие в родную долину. Но небо было затянуто серой пеленой, и за стеклом виднелась лишь непроницаемая мгла.

В этот момент дверь распахнулась. Не скрипнула, не постучали — ее словно открыл ветер, несущий холод и запах власти.

На пороге стояла Гекуба.

Она вошла без приветствия, без тени сомнения в своем праве быть здесь, в чужой боли. Строгое черное платье казалось вырезанным из тьмы, лицо — из мрамора. В руках — ни свитка, ни посоха. Власть этой женщины не нуждалась в символах; она была в каждом движении, в походке — медленной и неотвратимой, как прилив.

Остановившись в центре комнаты, мать дракона обвела взглядом пространство с холодной оценкой, словно осматривала пустую клетку.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

Венетия не ответила. Она стояла у окна, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь проступала под кожей, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что рвало изнутри.

Гекуба сделала шаг вперед. Потом еще один. Туфли ступали бесшумно, но каждый шаг отдавался в груди невестки ударом колокола.

— Бесплодное дерево не только не дает плодов, — начала свекровь ледяным, математически точным голосом. — Оно отравляет почву. Корни высасывают силу, тень мешает расти другим. Оно — паразит в саду, где каждая травинка должна служить порядку.

Она остановилась в трех шагах. Глаза-иглы впились в лицо молодой жены.

— Твой провал — не личное несчастье. Это оскорбление крови Дракона и Горы, принявшей тебя. И оскорбление должно быть смыто.

По щекам Венетии покатились горячие слезы. Она не пыталась их скрыть — перед Гекубой это было бессмысленно.

— На рассвете, — продолжала свекровь без тени жестокости или удовлетворения, — твой город узнает цену твоей несостоятельности. Это — закон. Не прихоть и не месть.

Она произнесла слово «закон» с особым ударением, будто выковала его из чистого железа. И в этом слове заключалась вся суть их мира: не чувства, не привязанность, не любовь — только он. Закон, требующий крови за провал, огня за слабость, смерти за неспособность служить.

— Ты думала, твоя жизнь — это дар? — Гекуба слегка наклонила голову, и во взгляде мелькнуло презрение. — Нет. Это долг. Перед кровью, перед троном и будущим династии. И ты его не выполнила.

Она подошла ближе, и от нее повеяло могильным холодом, как от ледника.

— Отец отдал тебя не из любви. Он понял: ты — лучшая монета в его кошельке. А ты не смогла даже сохранить ее в обращении. Позволила заржаветь. И теперь за твою ржавчину заплатят другие.

Венетия всхлипнула. Она хотела крикнуть о несправедливости, о том, что не просила быть сосудом и не выбирала этот брак, но слова застряли в горле комом боли и стыда. В глубине души она знала: Гекуба права. Она должна была родить. Это была ее единственная задача, ее единственное предназначение. И она провалилась.

— Не смей плакать, — резко бросила свекровь, и в голосе прозвучал приказ. — Слезы — для тех, кто еще имеет право на сочувствие. Ты утратила его в тот день, когда твое тело отказалось служить.

Она повернулась к выходу, но на пороге замерла.

— Завтра утром ты выйдешь на балкон Восточной Башни. Будешь смотреть на восток. И будешь молчать. Потому что твой голос больше ничего не значит. Ни для меня, ни для него, ни для тех, кто сейчас спит в домах, что скоро обратятся в пепел.

Дверь закрылась бесшумно, оставив после себя осуждающую тишину.

Венетия опустилась на колени прямо на ковер. Тело сотрясали беззвучные рыдания. Она прижала ладони к лицу, пытаясь заглушить рвущийся изнутри крик. Но он был не в горле, а в душе, в сердце, в каждой клеточке тела. Она думала об отце, о его полных слез глазах в последний день. Он знал, что дар может стать проклятием, но надеялся. А она подвела.

Венетия вспоминала горожан — пекаря с горячими лепешками, старую ткачиху на крыльце, играющих на площади детей. Все они спали, не подозревая, что на рассвете их мир сгорит. И виновата в этом она. Гекуба не лгала. Это был не каприз, а закон: слабость карается, провал уничтожается. Венетия стала слабым звеном. Бракованным сосудом. Пустым местом.

Подняв голову, она взглянула в зеркало. Оттуда смотрела бледная, осунувшаяся девушка с растрепанными волосами. Не жена Повелителя. Не избранница. Ничто. В этот миг пришло понимание: ее ценность не просто упала — она равна нулю. Пустота, которую можно стереть одним движением руки.

Медленно, с трудом, как старуха, она поднялась. Подошла к столику с нетронутым завтраком, взяла хрустальную чашу с водой и с силой швырнула об пол. Стекло разлетелось на сотни осколков, вода растеклась по мрамору, как невидимые слезы. Она не кричала и не молилась. Просто стояла среди осколков, чувствуя, как ледяной ветер будущего выдувает из души остатки надежды.

Холод, оставшийся после ухода Гекубы, въелся в стены и плоть. Но внутри бушевало пламя. Мысль о Золотом Ужасе, летящем к родному городу как к жертвоприношению на алтаре, разрывала сознание. Каждое мгновение было отсчитано, каждый вдох — последним для кого-то из близких.

Слезы высохли. Слабости больше не было места — только предельное отчаяние и внезапно вспыхнувшая животная решимость: она должна остановить это.

Венетия рванулась к двери, забыв о приличиях, в одной тонкой домашней тунике, босая, с распущенными волосами. Она бежала по коридорам, не чувствуя холода камня, слыша лишь стук собственного сердца, отсчитывающего секунды до гибели Трегора.

Встречные слуги шарахались в стороны, замирая в испуге. Они видели не величественную госпожу, а безумную женщину с горящими лихорадочным огнем глазами. В этом взгляде читалась не власть, а боль, граничащая с помешательством.

Она знала, где искать Випсания. Не в покоях, не в саду и не на троне. Сегодня он будет в Зале Карт, где решаются судьбы, где на огромных пергаментах прокладывают маршруты. Туда вели узкие служебные лестницы, закрытые для жен и наложниц.

Не колеблясь, Венетия ворвалась в зал, распахнув тяжелую дверь так резко, что стража едва успела схватиться за мечи.

Огромное мрачное помещение с грубыми базальтовыми стенами освещали лишь редкие факелы. В центре, на полу, лежал гигантский свиток — карта горного хребта, исчерченная красными и черными линиями. Над ним склонился Випсаний. Тени, отбрасываемые огнем, чертили на его лице резкие, зловещие линии. Рядом застыл военачальник в синей стали.

Не останавливаясь, Венетия пересекла зал, оставляя влажные следы босых ног на камне. Она не кричала, не звала по имени. Просто рухнула на колени перед мужем, больно ударившись о пол, и вцепилась в край его тяжелого плаща, прижимая ткань к лицу как последнюю нить жизни.

— Умоляю вас! — голос сорвался на хрип, став почти нечеловеческим. — Прошу! Накажите меня! Моя жизнь в ваших руках… но пощадите их! Они ни в чем не виноваты!

Тело била крупная дрожь, пальцы судорожно сжимали ткань, пытаясь удержать саму волю Повелителя.

— Отец… — прошептала она, и это слово прозвучало как крик души. — Он отдал вам все, что имел! Отдал меня! Верил, что я… что я смогу… — голос дрогнул, она прижалась лбом к холодному полу, чувствуя, как прорываются рыдания. — Не заставляйте его расплачиваться за мою неудачу! Убейте меня, сожгите, изгоните — но не их! Не Трегор!

Это были не детские слезы, а плач женщины, осознавшей, что ее слабость стала смертным приговором для сотен невинных. Тело сотрясалось, плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям, а пальцы все еще сжимали край плаща как последнюю надежду.

Випсаний не шелохнулся. Не отпрянул, не приказал страже увести жену. Он просто стоял, глядя сверху вниз. Лицо не выражало ни гнева, ни жалости, ни даже раздражения. Оно оставалось пустым, словно перед ним был не человек, не молящаяся душа, а назойливый шум, мешающий сосредоточиться.

— Решение принято, — произнес он ровным голосом, в котором не было ни тепла, ни холода. — Цепь последствий запущена. Вернись к себе, жена. Твое место — в покоях. Не унижай себя больше.

Не коснувшись и не взглянув в глаза, он просто отстранился — одним легким движением плеча, и ткань выскользнула из пальцев Венетии, как вода.

Два безликих стража мягко подняли ее с пола. Руки их были сильными, но не грубыми — так ведут безумцев, чтобы те не ушиблись. Венетия не сопротивлялась. Она обмякла, тело стало ватным, взгляд остекленел. Слезы продолжали течь, но она их уже не чувствовала.

Глядя, как Випсаний снова склоняется над картой, как его палец проводит линию от вершины Сердца Горы к долине Трегора — линию, по которой уже летит смерть, — она поняла: он не просто не слышал ее. Он не мог услышать. Потому что для него она больше не человек. Она — ошибка в системе. Функция, которая не сработала. И система очищает себя — без жалости, без сомнений, без эмоций.

Ее уводили, а взгляд оставался прикованным к прямой, непоколебимой спине мужа. В этом образе не было ни тирана, ни монстра. Был лишь Закон — холодный, древний, неумолимый. А она — всего лишь пыль на его пути.

Тишина, наступившая после ухода стражи, не принесла покоя. Это было затишье перед бурей — плотное, напряженное, будто воздух затаил дыхание в ожидании удара. Венетия стояла посреди покоев, все еще дрожа от унижения и боли в коленях, но теперь к горечи примешивалось нечто большее — ужас. Не за себя. За других.

Она не кричала и не метала проклятий. Медленно подойдя к окну, девушка опустилась на пол, прижавшись лбом к холодному камню подоконника. За стеклом небо наливалось глубоким индиго. Скоро ночь. А после — рассвет. И на этом рассвете родной город обратится в пепел.

Время невыносимо замедлилось. Каждая минута тянулась, как целая жизнь. Венетия не могла ни есть, ни пить. Сидя в кресле и обхватив колени, она слушала: шорох ветра, далекий гул воды в подземных резервуарах, шаги стражи. Но громче всего звучала тишина, в которой рождались иные звуки — воображаемые, но оттого не менее реальные.

Ей чудился смех детей на площади Трегора — звонкий, как колокольчики. Слышался голос отца, произносящий ее имя с той нежностью, что исчезла в ночь визита послов. Скрип двери пекарни, где старый Марко каждое утро выставлял свежие булочки и подмигивал ей: «На дорожку, маленькая принцесса».

Но вскоре эти звуки сменились иными. Воображение рисовало вой пламени, пожирающего стропила, треск рушащихся крыш, крики раненых и плач матерей. Она видела, как желтый и злой огонь, похожий на драконью чешую, облизывает стены родного дома. Как рушится балкон, с которого она смотрела на закат. Как густой черный пепел покрывает цветущие сады.

И причина всему — она. Ее тело, не сумевшее исполнить простейшую функцию. Ее негодность.

Венетия снова и снова прокручивала в голове сцену в Зале Карт. Свою мольбу, его холодную отповедь. Он не просто отверг просьбу — он лишил ее права на человеческое чувство, на сострадание. Даже на вину — ведь вина предполагает, что ты личность, а не сбой в механизме.

Поднявшись, она подошла к зеркалу. Из зазеркалья смотрела бледная, осунувшаяся женщина с пустыми глазами. Не жена Повелителя и не дочь мэра. Просто причина смерти сотен невинных.

Венетия попыталась представить себя на его месте. Будь она Повелителем, чья власть держится на страхе, а наследие зависит от одного ребенка… Поступила бы она иначе? Пощадила бы город, чья дочь оказалась бесплодной? Ответ пришел мгновенно и безжалостно: нет. Она сделала бы то же самое. Потому что в этом мире закон важнее жизни, а кровь важнее любви.

От этого осознания стало еще страшнее. Она начинала понимать его. А понимание — путь к принятию. Принятие же — к превращению в такое же чудовище.

Венетия легла на кровать не раздеваясь. Измятое платье натирало кожу, но физический дискомфорт перестал иметь значение. Глядя в потолок, где мерцали фосфоресцирующие камни, она думала о том, что завтра утром эти же камни будут бесстрастно освещать мир, в котором больше нет Трегора.

Венетия пыталась молиться — богам детства, духам гор, которым доверяла тайны у озера. Но молитвы не находили пути, разбиваясь о стены Сердца Горы, как птицы о стекло. Здесь не было места богам. Здесь был только закон.

Память вернула к отцу, к его глазам в ту последнюю ночь. Теперь она поняла: он знал, что отдает дочь не в брак, а в жертву. И надеялся, что жертва будет принята. А она подвела.

Наконец потекли слезы — тихие, горячие, но не приносящие облегчения. Они были солью на ране, которую невозможно исцелить. Где-то за окном прокричала ночная птица — одинокий, пронзительный звук, полный тоски. Венетия зажмурилась, но воображение рисовало одну и ту же картину: золотая точка на горизонте, неумолимая, как приговор. Летящая не просто к городу, а к ней — к ее прошлому, ее вине, ее боли.

Она понимала: смотреть на это будет невыносимо. Но она обязана. Это и есть наказание. Не за то, что не родила, а за то, что любила, верила в отца и надеялась на милость.

Ночь тянулась бесконечно. Каждый вздох казался последним, каждый стук сердца отсчитывал время до гибели. Сна не было — лишь ожидание конца. И в этом ожидании не осталось надежды, только глубокая бездонная тьма, поглощающая прошлое и будущее.

Лежа в темноте, Венетия думала: «Если умереть сейчас… прямо здесь… остановит ли это дракона?» Ответ пришел мгновенно: нет. Ее смерть ничего не изменит, потому что ее жизнь ничего не значила. Ни вчера, ни сегодня.

Эта холодная, окончательная мысль принесла странное ледяное спокойствие. Борьба кончилась. Молитвы умолкли. Осталось только ждать рассвета.

Венетия стояла у окна, прижавшись лбом к холодному камню, ожидая мига, когда привычный мир рухнет в пепел. Небо медленно светлело: сначала серая полоса на востоке, затем розоватый отсвет, размывающий контуры гор. Воздух застыл, будто затаив дыхание. Ни ветра, ни птиц. Даже серебряные лозалии в саду молчали. Сердце Горы ждало.

И тогда она увидела: от пика, где, по слухам, находилось логово, отделилась крошечная точка. Золотая, почти белая от яркости, она сорвалась с вершины так резко и безжалостно, словно ее отсекли ножом. Венетия впилась пальцами в каменные перила, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Точка росла, падая, как камень, с пугающей скоростью сокращая расстояние до долины. Это была кара. Приговор, воплощенный в плоти и пламени.

Она еще не слышала рева, не чувствовала жара, но каждая клетка тела кричала: он летит туда. К ним. Из-за тебя.

В воображении вставали картины: в Трегоре просыпаются дети, пекарь Марко разжигает печь, отец стоит у окна, глядя на дорогу, по которой когда-то увезли дочь. Они не знают. Они еще живы. Но через час их мир обратится в прах.

Дракон миновал перевалы. Его силуэт четко обозначился на фоне рассветного неба — огромный, с распростертыми крыльями, чья тень могла бы накрыть целый город. Затем он скрылся за гребнем, открывающим путь в долину.

И все.

Больше ничего. Пустое выцветшее небо. Звенящая тишина. И поднявшийся ветер, несущий не предупреждение, а лишь запах грядущего пепла.

Венетия не отводила взгляда, вцепившись в перила, боясь, что земля уйдет из-под ног. Зверь не вернется сегодня. Ему нужно время, чтобы сжечь, чтобы убедиться: не осталось ничего. Два дня — столько, по слухам, уходит у Золотого Ужаса, чтобы стереть город с лица земли. Два дня мучительного ожидания для тех, кто остался в замке. И два дня ада для обреченных.

Слезы высохли. Внутри не осталось боли — только ледяная черная пустота. Душа разорвалась надвое: одна часть была там, внизу, в огне с отцом; другая — здесь, в каменном дворце, наедине с виной.

Закрыть глаза было нельзя. Если отвернуться хоть на миг, станешь соучастницей. Нужно смотреть до конца — до самого возвращения дракона с пеплом на чешуе и запахом смерти в пасти. Может быть, хоть капля этой муки наполнит чашу возмездия.

Солнце поднялось выше, заливая балкон теплым светом. Но для Венетии этот свет был мертв. Он не грел, лишь подчеркивая, насколько чужим и безжалостным стал мир.

Она стояла и ждала. Но не дракона, а собственного конца.