Жена двух драконов

Глава 9 Ожидание

Шесть месяцев растянулись в странное, двойственное существование — словно долгое, медленное плавание по озеру с застывшей поверхностью, под которой уже начали клубиться тени.

Первые недели напоминали жизнь в хрустальном шаре, наполненном золотой пылью. Каждое утро, разбуженная преломленными лучами солнца, Венетия прислушивалась к собственному телу. К лону, груди, желудку — она искала малейший намек, причуду, способную стать вестником желанной новости. Легкая тошнота от аромата чая заставляла сердце бешено колотиться, а внезапная усталость после прогулки казалась священным знаком. Девушка по нескольку раз на дню подходила к зеркалу, вглядываясь в плоский живот, пытаясь угадать под тонкой тканью обещающий округлиться силуэт.

Статус третьей жены был неоспорим. В галереях слуги замирали в поклонах, сгибаясь, словно колосья на ветру; советники учтиво расступались. Раз в неделю поступало приглашение в апартаменты Гекубы. Аудиенции были краткими и деловыми: свекровь восседала в кресле из черного дерева, перебирая янтарные четки, а ледяные глаза, казалось, пытались просверлить плоть невестки насквозь, чтобы разглядеть внутри признаки изменений — ту самую жизнь, ради которой все и затевалось.

И Випсаний. В редкие мгновения встреч — на официальных приемах или в саду — его тяжелый всевидящий взгляд останавливался на жене. В нем не было тепла или любви, лишь доля внимания и холодная оценка инвестиции, которая вот-вот должна принести дивиденды. Венетия цеплялась за этот взгляд, как утопающий за соломинку. В нем заключалась ее ценность, оправдание и единственная причина находиться в этом ледяном величии.

Но недели складывались в месяцы, а перемен не было. Тело оставалось стройным, юным и упрямо бесплодным. Золотая пыль в хрустальном шаре оседала, обнажая холодные стенки реальности. Почтительность в глазах придворных сменилась настороженностью, затем — откровенной тревогой. Встречи с Гекубой становились короче, ответы — односложнее. А потом явилась служанка с вежливым, но непреклонным посланием: «Госпожа занята государственными делами. Она пришлет за вами, когда сочтет нужным». Двери покоев мужа теперь все чаще оказывались закрытыми.

Стоя у окна и глядя на проплывающие внизу облака, Венетия чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она оставалась женой, но брак, положение, вся ценность в Сердце Горы висели на одном-единственном чуде, которое не происходило. И тиканье невидимых часов становилось все громче.

Воздух в Тронном зале Утренней Зари был пронизан ароматами жасмина и воска. Солнечный свет сквозь витражи окрашивал мрамор в медовые тона. Венетия занимала положенное место — в резном кресле чуть ниже пустующего трона Випсания. Повелитель отсутствовал, занимаясь делами в провинциях, что придавало собранию атмосферу менее формальную, но оттого не менее напряженную.

Она старалась держать осанку, сжимая пальцами змеиные головы на подлокотниках. Платье из бледно-голубого шелка вдруг показалось невыносимо тесным, будто ткань впитывала напряжение и стыд. Доклад советника о сборе дани пролетал мимо ушей, не задерживаясь в сознании.

Взгляд случайно встретился с глазами Элкмены. Вторая жена сидела поодаль, и на лице играла сладкая улыбка. Платье цвета спелой малины насыщенным, агрессивным пятном бросало вызов бледным тонам наряда Венетии.

Когда советник умолк и повисла пауза, Элкмена произнесла негромко, но так четко, что голос прорезал тишину:

— Как приятно видеть нашу юную сестру такой… свежей и цветущей. — Голос был сладок, как забродивший мед. Она выдержала театральную паузу, обводя взглядом придворных. — И, конечно, такой же стройной, как в день прибытия. Право, время, кажется, не властно над тобой, милая Венетия. Оно будто бы и не думает касаться тебя своими метаморфозами. Ни единого намека на… округлость.

Последнее слово, произнесенное с подчеркнутой нежностью, повисло в воздухе тяжелым отравленным кинжалом.

Щеки обожгло румянцем. Венетия опустила глаза, сжимая подлокотники до онемения пальцев. В зале воцарилась мертвая тишина. Никто не засмеялся, не поддержал Элкмену открыто, но девушка чувствовала на себе десятки взглядов — оценивающих, сочувственных, злорадных. Где-то в задних рядах кто-то сдержанно кашлянул.

Венетия заставила себя поднять голову и встретиться с взглядом соперницы. Элкмена смотрела с притворным участием, но в глубине темных глаз плясали черти торжества.

— Благодарю за заботу, сестра, — выдавила девушка. Собственный голос показался хриплым и чужим. — Я ценю твое внимание.

Ответ был жалким, ничего не значащим, и обе это понимали. Вторая жена снисходительно улыбнулась, словно взрослая, прощающая глупость ребенку, и отвернулась к соседке с пустым замечанием о погоде.

Но удар достиг цели — публично и изящно. Слова «округлость» и «метаморфозы» эхом отдавались в ушах. Венетия сидела, стараясь дышать ровно, но каждый вдох обжигал легкие. Ее выставили на посмешище, вытащив на свет самый главный провал. И ужаснее всего было то, что возразить нечего. Нельзя закричать о невиновности. Нельзя доказать обратное.

Вечером, вернувшись в покои, она нашла у дверей сверток. Внутри лежала старая, потемневшая от времени костяная погремушка. Ни записки, ни объяснений — только немой, циничный укор. Венетия отшвырнула подарок как гадюку; кость с сухим стуком ударилась о стену. Это была работа Элкмены. Или, что еще страшнее, молчаливое одобрение ее слов кем-то другим, чье бездействие весило больше любых язвительных речей.

Неделю после унижения в тронном зале Венетия почти не покидала комнат, ощущая тяжелые взгляды даже сквозь стены. Однажды утром, когда она с тоской смотрела на чахнущие на ее балконе растения, выращиванием которых она ради развлечения занималась, дверь отворилась. Вместо Лидии с завтраком вошла суровая экономка в сопровождении двух незнакомых служанок с пустыми лицами.

— Госпожа Гекуба требует вашего присутствия, — объявила женщина, не глядя в глаза. Тон не допускал возражений. — Для проведения обряда. Следуйте за мной.

Сердце упало. Слово «обряд» прозвучало зловеще.

Ее повели не в покои свекрови и не в парадные залы, а вниз, по узкой лестнице, высеченной в толще скалы. Воздух становился холоднее, пах сыростью, дымом и горькими лекарствами. Стены здесь были грубыми, сочащимися влагой.

Наконец они вошли в круглую пещеру. В центре горел костер, но пламя было странным — зеленоватым, почти бездымным, источающим едкий пряный аромат. Сводчатый потолок терялся во мраке, и по спине побежали мурашки: место было древним и недобрым.

Рядом с огнем, на низком каменном седалище, сидела старуха, похожая на саму Смерть в человеческом обличии. Темная кожа, сморщенная, как старый пергамент, обтягивала череп; в пустых глазницах, казалось, тлели угли. Длинные когтистые пальцы нервно перебирали четки. Это была колдунья Дорена, хранительница забытых ритуалов Сердца Горы.

Гекуба стояла поодаль, закутанная в черный плащ. Лицо ее было бледным и жестким, как ледяная глыба.

— Подойди, дитя, — проскрипела Дорена голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Дай взглянуть на ту, что не может дать жизнь.

Венетию подтолкнули вперед. Колдунья подняла голову, и незрячий пронзительный взгляд просканировал гостью с ног до головы.

— Пустота, — выдохнула старуха, и слово прозвучало приговором. — Холодная, сухая пустота внутри. Земля, не принимающая семя. Почва, отвергающая дождь.

Гекуба сжала губы, в глазах вспыхнула ярость.

— Можно ли это исправить? — резкий голос нарушил тишину пещеры.

— Все можно исправить. Или сломать окончательно, — философски заметила Дорена. — Огонь должен разжечь огонь. Боль должна изгнать холод. Раздень ее.

Служанки без колебаний принялись стягивать платье. Венетия пыталась вырваться, но цепкие руки были безжалостны. Вскоре она стояла на коленях перед колдуньей, нагая, дрожащая от холода и унижения.

Дорена забормотала на древнем наречии, водя ладонями над чашей с дымящейся жидкостью. Затем окунула туда пучок колючей травы и с силой хлестнула по животу девушки. Жгучая боль пронзила кожу, заставив вскрикнуть. На теле остались багровые полосы.

— Молчи! — прошипела Гекуба. — Терпи. Это во имя твоей же пользы.

Ритуал продолжался. Старуха втирала липкие, дурно пахнущие мази, вызывающие тошноту; вешала на шею амулеты из костей, которые жгли холодом; заставляла пить горькие отвары, от которых сводило желудок.

Венетия плакала, но слезы высыхали от жара костра. Она чувствовала себя куском глины, который мнут и лепят, пытаясь придать нужную форму. Холодный требовательный взгляд Гекубы следил за каждым движением, каждой гримасой боли.

— Госпожа, — хрипло прошептала жертва, — умоляю… это бессмысленно…

— Молчать! — отрезала свекровь, и в глазах не было ни капли жалости. — Ты не имеешь права судить о смысле. Твоя задача — подчиняться. Пока тело не исполнит предназначение, ты будешь проходить через это снова и снова. Пока не получится. Или пока ты не сломаешься.

Пытка длилась больше часа. Когда все закончилось, Венетия едва стояла на ногах. Тело пылало от мазей и ударов, желудок скручивало спазмами. Служанки молча натянули на нее простое серое платье, не глядя в глаза.

— Отведи ее назад, — бросила Гекуба экономке, даже не взглянув на невестку. — И запомни: все, что здесь произошло, остается между нами.

Венетию увели по темным коридорам. Она шла, почти не видя дороги, ощущая кожей память о прикосновениях колдуньи. Пришло понимание: это только начало. Ее тело стало полем битвы, где будут применяться все более жестокие средства. Боль и унижение никого не волновали — важен был лишь результат. Ребенок. Наследник. А она, Венетия, оказалась всего лишь бракованным сосудом.

Следующие дни она провела взаперти, ссылаясь на недомогание после «лечения». Правда заключалась в том, что сил встретиться с оценивающими взглядами двора не было. Тело, покрытое полосами и пятнами от мазей, стало вещественным доказательством ее провала и позора.

На четвертый день Лидия, ставшая для хозяйки единственным источником утешения, осторожно напомнила:

— Госпожа, сегодня вечером малый прием в Алом зале в честь возвращения каравана. Ваше присутствие… ожидаемо.

Венетия, безучастно глядевшая в окно, медленно кивнула. Бежать вечно нельзя. Она позволила служанке одеть себя в платье из темно-зеленого бархата с серебряной вышивкой — наряд скромный, чтобы не привлекать внимания, но достаточно богатый для ее статуса.

Алый зал встретил привычным гулом и звуками лютни. Но что-то изменилось. Сделав несколько шагов, Венетия заметила группу молодых служанок, расставлявших кубки. Одна из них, румяная, с копной рыжих волос, увидев госпожу, не застыла в поклоне. Вместо этого она встретилась с ней взглядом — дерзким, почти насмешливым, — и лишь потом медленно, с преувеличенной небрежностью, опустила глаза в неглубоком реверансе.

Крошечный жест прозвучал громче любого оскорбления. Щеки обожгло жаром. Венетия ждала, что экономка одернет наглую девицу, но ничего не произошло. Служанки перешептывались, бросая скользящие взгляды, и продолжали работу без прежней подобострастной спешки.

Скрывая смятение, хозяйка направилась к своему месту. Навстречу двигался паж с подносом фруктов. Увидев ее, он не свернул, не остановился, чтобы пропустить, как делалось всегда. Юноша лишь слегка замедлил шаг, вынуждая Венетию отступить самой. Во взгляде его читался не страх, а холодное научное любопытство, словно он изучал редкое, но бесполезное насекомое.

Добравшись до кресла, она опустилась в него, чувствуя дрожь в руках. Сидела, уставившись перед собой, не видя и не слыша происходящего. Ей принесли вино. Она машинально отпила: напиток оказался чуть теплее, чем должно. Не открытое оскорбление, но заметная небрежность. Так подают тем, чье расположение больше не имеет значения.

Венетия наблюдала за слугами. Вокруг Гекубы они суетились, ловя каждый жест. Учтиво обслуживали Латону, чье положение оставалось незыблемым. Опасливо двигались рядом со вспыльчивой Элкменой. Но когда путь пересекался с Венетией, появлялась едва уловимая вальяжность. Ей не уступали дорогу, кланялись менее глубоко, а украдкой бросали взгляды, лишенные страха. В них читалось равнодушие или, что хуже, жалость.

Выдержав не больше получаса, она поднялась, сославшись на головную боль. И снова ни один стражник у дверей не бросился распахивать створки. Один из них, встретившись с ней взглядом, лениво отодвинул тяжелое полотно ровно настолько, чтобы можно было протиснуться.

Вернувшись в покои, Венетия отдала платье Лидии и вышла на балкон к своему маленькому саду. Пальцы сжали глиняный горшок с единственным ростком полыни так, что побелели костяшки. Власть, построенная на хрупком фундаменте материнства, рассыпалась песком, унося последние крохи уважения.

Холодный лунный свет заливал балкон, превращая его в призрачную сцену. Большинство горшков пустовали: засохшие стебли торчали из земли, словно пальцы. Несколько недель назад, движимая надеждой, Венетия с помощью Лидии раздобыла семена горных трав, мечтая принести в это каменное сердце кусочек дома.

Но земля здесь оказалась неблагодарной, вода — безжизненной, а воздух — слишком разреженным. Собственная рука, ухаживающая за ростками, казалась рукой неумехи.

Лидия, наблюдавшая из дверного проема, подошла ближе.

— Опять не взошли, госпожа?

Венетия молча указала на единственный горшок с чахлым, бледно-зеленым ростком. Он был хилым, кривым, но живым. Единственное достижение за полгода. Символ упрямой, но такой же чахлой надежды.

— Полынь крепкая, — заметила служанка, ставя на пол небольшой сверток. — Растет там, где все другое гибнет. Мудрая трава.

— Мудрая, — с горькой усмешкой повторила хозяйка. — Значит, мне остается надеяться лишь на мудрость сорняков.

Она провела пальцем по шершавому стебельку и быстро смахнула навернувшиеся слезы, злясь на слабость.

— Что это?

— С восточного каравана. — Лидия развернула ткань, открыв мешочки с семенами и изящный садовый нож с рукоятью из оленьего рога. — Я подумала… может, новые приживутся лучше. А нож — чтобы обрезать сухие ветки. Дать силу.

Нож удобно лег в ладонь, рукоять казалась живой. Венетия посмотрела на мертвые растения, на одинокую полынь, затем на новые семена. Бессмысленная затея. Глупая детская игра, пока реальная жизнь рушится. Но это было все, что у нее осталось. Единственное, что она могла контролировать в мире, где властвовали ритуалы колдуний, насмешки жен и презрение слуг.

Взяв один из горшков, она с силой опрокинула его, высыпав сухие комья. Дрожащими руками вскрыла мешочек, насыпала свежую землю. Затем, с нежностью, которой была лишена сама, сделала углубление, положила туда крошечное семечко и присыпала его.

Прошло несколько дней с тех пор, как Венетия посадила новые семена. Она старалась не думать о них, боясь сглазить это последнее, хрупкое начинание. Однажды после полудня, когда солнце на мгновение пробилось сквозь вечную пелену облаков, она решилась выйти в Сад Внутреннего Отражения. Ей требовалось место, где можно дышать, где холодная гармония хрустальных цветов хоть ненадолго успокоит смятение в душе.

Она шла по знакомой дорожке вдоль серебристых лозалий, чьи капли тихо звенели на ветру. И вдруг увидела мужа.

Випсаний стоял у края пруда, там же, где произошла их первая встреча. Но на этот раз он был не один. Рядом, склонившись над развернутым на каменной плите свитком, застыл военачальник — суровый мужчина в практичных доспехах без украшений.

Венетия замедлила шаг, сердце забилось чаще. Она не видела мужа несколько недель. Лидия вскользь упоминала, что он погружен в дела и инспекции гарнизонов. И вот он здесь. Так близко.

Девушка сделала еще несколько шагов, надеясь, что он заметит, поднимет взгляд, кивнет. Она даже приготовила робкую улыбку.

Но Випсаний не посмотрел. Его внимание было поглощено свитком. Он что-то говорил военачальнику тихим, ровным голосом, и до Венетии долетали лишь обрывки фраз: «…переброска гарнизонов к восточным перевалам…», «…усилить дозоры…», «…сообщают о передвижениях…».

Речь шла о чем-то важном и тревожном. В позе мужа, в резком жесте руки, указывающей на точку на карте, сквозила концентрация, какой Венетия прежде не видела. В нем ощущалась сосредоточенность полководца, чувствующего приближение бури.

Она остановилась в нескольких шагах, все еще надеясь на внимание. Но Випсаний, закончив фразу, резким движением свернул пергамент и, не поворачивая головы, шагнул в ее сторону, продолжая говорить с военным.

В этот момент его плечо почти коснулось ее плеча. Он прошел так близко, что она уловила запах его волос, увидела тень озабоченности в золотых глазах. Глазах, которые скользнули мимо, не задержавшись ни на секунду.

Он уходил. Так же бесшумно и неотвратимо, как всегда. Но на этот раз в игнорировании не было прежней холодной церемониальности. Не было даже оценки. Абсолютная пустота. Венетия перестала существовать для него не только как женщина, но и как фактор, достойный внимания. Ее бесплодие и личная драма оказались ничтожны на фоне реальных угроз власти.

Она стояла как вкопанная, слушая удаляющиеся шаги. Хрустальные цветы звенели над головой, но их музыка казалась насмешкой. Из черной воды пруда на нее смотрело отражение — одинокое, бледное, бесполезное.

Випсаний был озабочен делами государства и угрозами братьев — тем, что действительно имело значение. А она была лишь неудачной инвестицией. Тихим, постыдным провалом в длинном списке забот. Провалом настолько очевидным, что он не стоил даже кивка.

Медленно повернувшись, Венетия побрела прочь. Убежище было осквернено. Теперь и здесь, в хрустальном совершенстве, витал дух ее ненужности. У входа она на миг обернулась, глядя на пустую аллею. Муж ушел решать вопросы войны и мира. А она возвращалась в покои — к засохшим растениям, шепоту слуг и ожиданию унизительных ритуалов. Пропасть между ними стала бездной.

Дверь закрылась, отсекая звуки. Венетия замерла посреди комнаты. Давящее молчание Сердца Горы, казалось, проникло в ее последнее убежище, вытесняя воздух.

Взгляд скользнул по роскоши покоев. Инкрустированный столик, гобелены, сундуки с шелками — все это вдруг показалось бутафорией, декорациями к спектаклю, где роль уже сыграна. Она была не хозяйкой, а смотрителем музея собственной неудачи.

Выйдя на балкон, девушка распахнула ставни. Холодный ночной ветер ворвался внутрь, заставив вздрогнуть. Внизу, во тьме, лежал мир. Где-то там был Трегор, дом, отец… Мысль о нем вызвала не боль, а странное онемение. Он отдал дочь в этот золотой ад, и теперь ничего не изменить.

Взгляд упал на ряд глиняных горшков. В лунном свете они казались надгробиями. Большинство пусты, в одном — чахлая полынь, в последнем — темный комочек земли с безумной надеждой на цветок раз в десять лет. Надеждой, смехотворной перед лицом реальности.

Венетия вспоминала прошедшие дни. Уколы Элкмены, которые она сносила с каменным лицом. Унижение у колдуньи, после которого на коже остались красные полосы и чувство осквернения. Скользкие взгляды слуг, видевших в ней обузу. И последнюю каплю — Випсания, прошедшего мимо, как мимо пустого места.

Она была окружена врагами. Ядовитая Элкмена, хитрая Латона, безжалостная Гекуба. И он — холодный центр этого мира.

Страх не исчез, он затаился глубоко внутри тяжелым камнем. Но сейчас его затмило полное, оглушающее одиночество. Она была одна в каменном улье. Одна с позором и болью. Некому подать руку, некому сказать слово утешения. Даже Лидия с ее преданностью была лишь слугой — эту стену между ними нельзя переступить.

Медленно проведя рукой по холодному парапету, Венетия ощутила холодный, твердый камень. Таким было и будущее. Не участь пленницы или жертвы, а нечто худшее — участь призрака. Бесплотного существа, обреченного вечно блуждать по залам, не вызывая ничего, кроме раздражения или брезгливости.

Она отшатнулась и захлопнула ставни, запирая снаружи тьму. Но тьма уже была внутри. Венетия легла на пустующую постель, уткнувшись лицом в подушки. Она не плакала, а просто лежала в тишине, чувствуя, как тяжелое знание заполняет ее. Судьба висела на волоске. И этот волосок — способность родить наследника — вот-вот должен оборваться.