Жена двух драконов

Глава 3 Месяц страха

Бледный лунный свет медленно отступал, сдавая позиции серому, безрадостному рассвету. Венетия с трудом помнила, как надела платье и, давясь слезами, вернулась по темным коридорам в пиршественный зал. Часы, отделявшие кошмар в приемной от утра, стерлись из памяти, словно скрытые густым туманом. Девушка двигалась на ощупь, ведомая инстинктом затравленного зверя, стремящегося затеряться в стае. Пальцы, холодные и нечуткие, сами нашли путь сквозь шнуровки и застежки, облачая тело в броню из шелка и бархата, за которой можно было укрыть растерзанную душу. Горячие слезы текли по лицу, смешиваясь с пылью полумрака. Она глотала их вместе с комом, подступавшим к горлу с каждой вспышкой памяти.

И вот она снова в пиршественном зале. Воздух здесь стал спертым и тяжелым, пропитанным перегаром, остывшим жиром и усталостью. Воспаленные от бессонницы глаза щурились от тусклого утреннего света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Послы сидели на местах и совершенно не обращали на нее внимания, будто ничего не случилось. Симей, развалившись в кресле, дожевывал кусок остывшей баранины, блестя жирными пальцами. Либей, откинув голову, с закрытыми глазами бормотал что-то себе под нос. А старик Джидей, неподвижный, как изваяние, смотрел в пространство, лишь пальцы медленно перебирали янтарные четки. Тот факт, что совсем недавно они видели дочь мэра обнаженной, оценивали как товар на ярмарке, не оставил в них ни малейшего следа. Для них она была пустым местом. И в этом оскорбительном безразличии Венетия с отчаянной надеждой увидела спасение.

Она решила вести себя так же. Если гости могут делать вид, что ничего не было, то и она сможет. Натянув улыбку, девушка заставила онемевшие мускулы растянуться в жутковатой, застывшей гримасе. Это выражение не имело ничего общего с радостью; оно было щитом, маской, скрывающей зияющую внутри дыру. С этим оскалом она сделала шаг, потом другой — ватные ноги подчинились — и отправилась танцевать.

Танец был лишенным жизни. Она кружилась в вальсе с каким-то молодым дворянином, чье имя даже не запомнила. Его рука на талии казалась горячей и чужой, и каждый раз, когда он прижимался, Венетию передергивало от отвращения. Она смотрела поверх его плеча, видя не зал, а холодные камни пола в приемной, ощущая на коже не ткань платья, а липкие взгляды. Музыка доносилась словно из-под толщи воды — приглушенная, искаженная. Но дочь мэра продолжала улыбаться — партнеру, гостям, даже отцу, который сидел, уставившись в полную чашу с вином, не в силах поднять на нее глаза.

Позже она вернулась на место и до самого утра подливала вино Джидею, которому, казалось, и так было достаточно. Это занятие стало своеобразным укрытием. Стоя рядом со старым послом, наклоняясь с тяжелым серебряным кувшином, она могла опустить взгляд и не притворяться, что участвует в беседе. Венетия превратилась в тень, в безмолвную служанку. Джидей принимал услуги как должное, не удостаивая ее ни словом, ни кивком. Его костлявая рука лениво поднимала кубок, он отхлебывал, и девушка снова наполняла сосуд. Ритуал повторялся раз за разом, пока за окнами не рассвело. Доливая в его кубок вино, она пыталась стереть память о ночном позоре, убеждая себя в спасительной мысли: случившееся было лишь варварской прихотью гостей. Не более. Прихоть удовлетворена, и кошмару пришел конец.

Серое утро медленно размывало остатки ночного безумия. В пропитанном винными парами воздухе повисло зыбкое ожидание. Наконец послы, с трудом подняв обрюзгшие тела, дали понять, что насытились и яствами, и зрелищами. Придворные, застывшие в почтительных позах, снова склонились в поклоне.

Гости решили заняться дарами из сокровищницы. Зрелище было одновременно величественным и унизительным. Десятки телег, запряженные покорными волами, скрипели под тяжестью сундуков с золотом, тюков с мехами и бочонков с маслом. Это был выкуп. Плата за жизнь города, за право дышать холодным горным воздухом еще один год. Богатства, которые могли бы кормить Трегор десятилетиями, торжественно уплывали в руки тех, кто и так владел всем.

Казалось, послы остались довольны приемом, и горожане выглядели обнадеженными. Толпа, простоявшая всю ночь на площади, смотрела на удаляющийся караван с затаенной надеждой. На изможденных лицах проступали робкие улыбки, люди перешептывались, кто-то даже осмелился издать радостный возглас. Самое страшное миновало: чудовище накормлено и уснуло. Можно жить дальше. Эта иллюзия была такой же хрупкой, как утренний иней на осенней траве.

А вот отец Венетии не скрывал тревоги. Он стоял у края помоста — лицо серое, как пепел, под глазами залегли глубокие тени. Весь он был натянут, словно тетива лука. Мэр не смотрел на уезжающие повозки с облегчением; его взгляд был прикован к трем тучным фигурам, забиравшимся в роскошные экипажи. В позе читалась невысказанная мольба, отчаянная потребность получить хоть какой-то знак.

И вот, когда Симей уже поставил ногу на подножку, собираясь скрыться внутри, отец не выдержал. Нарушив протокол, он сделал несколько резких шагов вперед. Девушка видела, как он, склонив голову, раболепно задал вопрос. Голос, обычно уверенный, прозвучал приглушенно. Венетия не расслышала слов, но уловила в жесте отчаянную надежду.

Ответ был мгновенным и безжалостным. Симей вскинул руку, приказывая молчать — жест, оскорбительный в своей пренебрежительности. Он не удостоил мэра взглядом, не стал вдаваться в объяснения. Жирная, унизанная перстнями ладонь резко взметнулась в воздух, отсекая все вопросы и чаяния.

— На все воля повелителя, и вы узнаете ее в свое время.

Слова были холодны и бескомпромиссны. Они не несли ни утешения, ни угрозы — лишь утверждение абсолютной власти Дракона и бесправия горожан.

Этим ответом отцу пришлось удовлетвориться. Он замер, словно пораженный громом. Плечи, еще мгновение назад напряженные в ожидании, безнадежно поникли. Казалось, из него выпустили весь воздух, лишили воли. Он стоял раздавленный, наблюдая, как захлопываются дверцы повозок. Венетия решила, что он, должно быть, спросил, довольны ли гости данью. Эта мысль казалась логичной: она, как и все в городе, думала о золоте и самоцветах, не представляя, что цена спокойствия Трегора может быть иной.

Когда послы погрузились и караван тронулся, горожане кричали вслед благословения Золотому Дракону, подбрасывая в воздух шапки. Картина была одновременно трогательной и отвратительной: люди ликовали, потому что их не убили сегодня, славя того, кто держал их в вечном страхе. Трубачи не унимались, выдувая громкие мелодии, но теперь эти звуки походили не на торжественный марш, а на победный рог охотников, увозящих добычу. А добычей были не только дары, но и достоинство, покой и будущее города.

Стоило послам удалиться от ворот, как по толпе пронесся облегченный вздох. Это был скорее стон, вырвавшийся из сотен глоток — звук колоссального напряжения, наконец нашедшего выход. Над Трегором повисла зыбкая тишина, словно город затаился, прислушиваясь, не вернется ли угроза. Затем люди побрели по домам, изможденные, но живые. Движения их были медленными, как после тяжелой болезни. В тот день на площадь вынесли остатки пира, а крестьянам разрешили не выходить в поле. Маленькая милость, жалкая попытка сгладить пережитый ужас крохами с барского стола. Отец правил мягкой рукой, и его любили, но истинную, грозную власть олицетворял Дракон. Эта мысль, привычная, как смена времен года, витала в воздухе, оправдывая все: и ночной позор, и отданное золото, и всепоглощающий страх.

Венетия же заперлась в своих покоях. Тяжелый щелчок замка отделил ее от мира и всеобщего облегчения. Здесь, в четырех стенах, она наконец позволила маске упасть. Тело было разбито, как после каторги, но сон не шел: разум лихорадочно прокручивал сцены ночного позора. Перед закрытыми глазами снова и снова вставали картины вчерашнего вечера: холодный камень под босыми ногами, липкие взгляды, скользящие по коже, и безжалостный голос отца: «Сними одежду, Венетия». Каждое воспоминание кололо кинжалом, заставляя ворочаться на мокрой от слез подушке.

Утром явились служанки. Лица — как запертые двери, ни тени сочувствия, лишь привычная почтительность. Они омывали госпожу травами и розовой водой, руки скользили ловко и безлично, смывая следы ночи. Но девушка чувствовала: сквозь прикосновения полотенец и аромат роз на нее смотрят глаза послов. Взгляды въелись в кожу, как копоть, и никакая вода не могла это исправить. Не в силах терпеть чужие руки, Венетия выгнала женщин, сказав, что закончит сама. Ей требовалось одиночество. Присутствие слуг, их молчаливое знание (а они ведь знали, все знали!) было невыносимым. Она не могла дышать, пока они были рядом.

Оставшись одна, она снова погрузилась в омут своих мыслей. Даже не отжав толком волосы, она забралась в постель. Мокрые пряди липли к шее и плечам, но физический дискомфорт был ничем по сравнению с внутренним хаосом. Что же это было? Развлечение для послов? Этот вопрос мучил ее больше всего. Ее ум, отчаянно ища хоть какое-то объяснение, цеплялся за самое простое, самое циничное. Венетия вполне отдавала себе отчет в своей красоте и не сомневалась, что любому мужчине было бы приятно усладить сой взор ее молодым упругим телом. Да, это должно было быть так. Они — изнеженные, развращенные властью сановники — просто пожелали получить редкое удовольствие, увидеть дочь местного правителя в ее наготе. Это была их прихоть, их варварская забава. Унизительная, оскорбительная, но… неизбежная. В конце концов, она убедила себя, что этого от нее и хотели, и решила никогда не заговаривать об этом с отцом. Это решение стало для нее щитом. Если не говорить об этом, то этого как бы и не было. Если сделать вид, что все в порядке, то рано или поздно оно таким и станет. Она похоронила эту ночь глубоко внутри, замуровала ее в самом потаенном уголке своей души и поставила на дверь тяжелый замок молчания, который, как она наивно полагала, сможет защитить ее от прошлого.

Дальше дни потекли своим чередом. Время, этот великий целитель, пусть и не заживляло рану, но хотя бы прикрывало ее тонкой пленкой привычки. Поначалу это напоминало движение сквозь густой туман: Венетия действовала механически, пока душа оставалась в той комнате, на холодном каменном полу. Но постепенно, шаг за шагом, девушка начала возвращаться к призраку прежней жизни. Она посещала занятия по музыке и искусству, и хотя струны цитры отзывались под пальцами не мелодией, а глухой болью, а краски на бумаге казались блеклыми и безжизненными, сам ритуал учебы давал опору.

Венетия гуляла в прохладе сада, где запах жасмина и роз уже не вызывал восторга, но хотя бы не напоминал о случившемся. И снова купалась в кристальной озерной воде. Погружение в ледяную гладь стало не удовольствием, а очищением. Девушка надеялась, что струи смоют с кожи невидимую печать позора, оставленную чужими взглядами. С каждым днем движения становились увереннее, маска на лице — естественнее. Она почти забыла о том, что произошло во время приема. Не то чтобы забыла по-настоящему — это было невозможно, — но научилась обходить стороной ту часть сознания, где хранился этот ужас. Она построила внутреннюю стену и теперь большую часть времени успешно делала вид, что ее не существует.

Однажды утром судьба привела ее в дворцовую библиотеку — тихое, пыльное место, пахнущее старым пергаментом и клеем. Лучи солнца, пробиваясь сквозь высокие витражи, освещали бесчисленные фолианты, хранившие мудрость прошлых веков. Поводом для визита стало задание учителя: он велел изобразить экзотический цветок, и Венетия решила поискать образец в бумагах, которые путешественники иногда оставляли отцу. Она нехотя перебирала пожелтевшие свитки, пока мысли витали далеко. Разворачивала один, другой — схемы караванных путей, зарисовки невиданных зверей, чертежи оросительных систем. И вот пальцы наткнулись на свиток, перевязанный шелковой лентой отменного качества.

Развернув его, девушка замерла: дыхание перехватило. На свитке было изображение невероятно красивого дворца. Это была не просто зарисовка, а произведение искусства, выполненное с ювелирной точностью. Здание во много раз превосходило размерами и изяществом то, в котором жила она сама. Башни взмывали в небо с такой легкостью, что казались сотканными из воздуха и света. На рисунке замок располагался на пике огромной горы, но не стоял на ровной площадке, а являлся продолжением скалы, венцом творения. Сложенный из блестящего голубого камня, он казался построенным изо льда. Лучи заходящего солнца окрашивали стены в фантастические оттенки — от нежно-голубого до глубокого сапфирового, и весь он сиял изнутри холодным, неземным огнем.

Завороженная картиной, Венетия не могла отвести взгляд. Горе, обида, стыд — все вдруг отступило перед величием этого зрелища. Это был дворец из сказки, из тех, что читали в детстве. Обитель, достойная настоящего повелителя. Она взяла свиток с собой и позднее показала учителю. Старик, поправив очки на носу, долго всматривался в изображение, а затем кивнул.

Он поведал, что дворец на рисунке — дом Золотого Дракона. Голос звучал благоговейно и тихо. Сам учитель никогда не видел цитадель, но был уверен: именно так описывали ее те немногие, кому удалось там побывать. Он рассказал, что путь к горе сложен: два месяца уходило у послов на то, чтобы добраться до городов, собрать дань и вернуться. Обитель была не столько далека, сколько труднодоступна. Эти слова не испугали Венетию. Напротив, они добавили образу таинственности и мощи.

Свиток с изображением дворца девушка забрала с собой. Повесила на стену в опочивальне и теперь, лежа в постели, могла часами разглядывать его. Ей нравилось фантазировать о жизни в таком месте. Она представляла себя не пленницей, а хозяйкой сияющих залов. Гуляла бы по бесконечным галереям, любуясь миром с головокружительной высоты; ее окружали бы не грубые горцы, а изысканные придворные. Она носила бы платья из шелка, сотканного из лунного света, и драгоценности, достойные такой обители. Их дворец в Трегоре был роскошен, но ничто не могло сравниться с домом Дракона.

В этих фантазиях унижение начало медленно трансформироваться. Из жертвы, выставленной на поругание, она превращалась в свою противоположность — в избранницу. В ту, что могла бы принадлежать такому величию. Ведь не просто так послы смотрели на нее, верно? Может быть, они искали не развлечения, а… кандидатку? Мысль была безумной, опасной, но упала на благодатную почву уязвленного тщеславия и отчаянной потребности найти смысл в пережитом кошмаре. Дворец на стене стал не символом угрозы, а окном в новую, ослепительную реальность, где нет места боли и стыду.

Идиллия, которую Венетия с таким трудом выстроила вокруг себя, оказалась хрупкой, как первый осенний лед. После пира настроения в городе были приподнятыми, но быстро сменились тревогой. Прошло несколько недель, и эйфория от того, что караван послов благополучно удалился, начала испаряться, уступая место привычному глубинному страху. И вскоре для этого появилась веская, зримая причина.

То одни, то другие крестьяне говорили, что видели в небе дракона повелителя. Сначала это были лишь смутные слухи, передаваемые шепотом на рынке или у колодца, но вскоре свидетелей стало слишком много. Зверь не подлетал к городу, но уже несколько дней кружил неподалеку. Его видели парящим над дальними ущельями, а быстрая огромная тень скользила по склонам соседних гор. Иногда, когда солнце попадало на чешую под определенным углом, в вышине вспыхивала крошечная, но ослепительная золотая точка — словно звезда, затерявшаяся среди бела дня.

Это не сулило ничего хорошего: все знали, что повелитель выпускает дракона только с одной целью — уничтожить город. Мысль витала в воздухе, отравляя его, наполняя каждый вдох смрадом грядущей гибели. В глазах горожан снова поселился тот самый ужас, который Венетия видела в ночь пира. Люди начинали день, с тревогой вглядываясь в небо, и заканчивали его, прислушиваясь к ночным звукам в ожидании оглушительного рева и запаха гари.

Венетия не верила в это. Она отчаянно цеплялась за свои новые фантазии, как за спасительный плот. Дары были отменными, она сама видела тяжелые сундуки, ломящиеся от богатств. Прием прошел к полному удовольствию послов: они ели, пили, наслаждались ее танцем и улыбками. Логика подсказывала, что гневаться повелителю не на что. Глубоко спрятанная травма нашла извращенное оправдание: а что, если визит дракона — не кара, а проверка? Знак внимания? Воспаленное воображение рисовало абсурдные картины: возможно, зверь прислан не для разрушения, а чтобы увидеть избранницу?

Охваченная смесью страха и смутной надежды, девушка решила выяснить хоть что-то. С опаской она спросила отца, что значит появление дракона. Венетия застала его в кабинете, том самом, где когда-то он показывал дары. Комната тонула в полумраке, несмотря на день. Мэр сидел за массивным столом, заваленным теперь не отчетами, а картами и свитками с непонятными пометками.

Казалось, отец слишком погружен в заботы, чтобы заметить дочь. Когда она вошла, он даже не поднял головы. Взгляд был прикован к одной точке на карте, но Венетия понимала: он видит не пергамент, а пожары, руины и смерть. В последнее время он стал раздражительным, срывался на близких и слуг. Когда дочь повторила вопрос, он резко оборвал ее, чего раньше никогда не позволял.

— Не до тебя сейчас! — прорычал он, и в глазах вспыхнула такая яростная боль, что Венетия отшатнулась.

Он больше не был тем любящим, виноватым отцом, просящим прощения. Перед ней сидел загнанный в угол зверь, обреченный правитель, с которого вот-вот спросят по самому страшному счету. Отец проводил дни в кабинете, принимая еду там же. Дверь в его покои была закрыта для всех. Он строил иллюзорные планы обороны, бесполезные против огненного дыхания, лишь бы не сидеть сложа руки. И в этой отчаянной борьбе было больше ужаса, чем во всех крестьянских рассказах вместе взятых.

Стена, которую Венетия возвела между собой и реальностью, дала первую трещину. Воздух в городе сгущался, пропитываясь страхом, и сладкие грезы о сияющем дворце начинали казаться жалкими перед лицом настоящей угрозы, кружащей в небе.

Напряжение достигло точки кипения. Воздух стал густым и тяжелым, словно перед грозой, но гроза эта надвигалась не с небес, а из пасти чудовища, описывающего все более узкие круги над долиной. Страх проник в каждую щель, отравляя воду в колодцах и хлеб в печах. В этой всеобщей панике Венетия наконец осознала: ее розовые замки, построенные на песке тщеславия, вот-вот рухнут под тяжестью реальности.

Отец, не выдержав, велел позвать ее. Девушка вошла, ожидая увидеть того же раздраженного, отчужденного человека, что прогнал ее несколько дней назад. Но он изменился. Стал спокойным. Страшно спокойным. В глазах не было ни злобы, ни страха — лишь глубокая, бездонная усталость человека, дошедшего до края пропасти и смирившегося с неизбежным.

Однажды утром он сказал дочери тихим, ровным голосом, без единой нотки паники:

— Нам нет смысла бояться.

Он смотрел не на нее, а в окно, за которым высились мрачные громады гор.

— Если повелитель принял дары, мы в безопасности. Если он их с оскорблением отверг… Что ж, тут мы бессильны.

Фраза повисла в воздухе, холодная и окончательная, как эпитафия. Бессильны. Это слово прозвучало приговором для всего города, для него и для нее. В нем заключалась суть их существования — жизнь по милости того, кто сильнее.

Он долго молчал, и Венетия, стоя перед столом, чувствовала, как замирает сердце. Мужчина, всегда бывший для нее опорой, теперь признавался в полном бессилии. И в этом было больше мужества, чем во всех прошлых попытках казаться сильным. Девушка уже хотела выйти, когда он вдруг произнес:

— Венетия.

Отец наконец повернул голову. Взгляд его был влажным. Слезы не текли по щекам, но глаза блестели в полумраке, отражая боль и вину, которые он так тщательно скрывал все эти недели.

— Прости меня, дочь.

Это была не просьба, а мольба о прощении: за пощечину, за ту ночь в тронном зале, за молчание, за ужас, в котором она жила.

Она не забыла произошедшего на приеме, но по прошествии времени случившееся уже не казалось таким важным. На фоне нависшей гибели личный стыд померк, став чем-то маленьким и незначительным. Видя его страдание и раскаяние, сердце дочери дрогнуло.

— Все в порядке, отец, — голос прозвучал тихо, но искренне. Венетия нежно улыбнулась и поцеловала его. В этом жесте была вся ее любовь, все прощение, на которое она была способна.

Отец приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Что бы он ни произнес сейчас, это уже ничего не изменит. Он просто покачал головой и грустно улыбнулся. Эта улыбка была полнее любых слов: в ней читались бесконечная любовь, горечь, смирение и отчаяние.

Венетия поклонилась и отправилась в сад. Выйдя из мрачного, пропитанного страхом кабинета в солнечный, напоенный ароматами цветов мир, она почувствовала странное облегчение. Ей казалось, разрыв залечен, они с отцом снова вместе перед лицом беды.

Девушка шла по дорожке, вдыхая запах жасмина, готовая с новыми силами вернуться к своим фантазиям.