Жена двух драконов

Глава 2 Пир

Солнце перевалило за зенит, когда у главных ворот Трегора наконец показалась пыльная процессия. Не спеша, словно желая продлить мучительное ожидание, три повозки, запряженные могучими сытыми конями, подкатили к городским стенам. Они остановились, не въезжая внутрь — молчаливое напоминание о том, что пассажиры лишь соизволяют посетить город, но не намерены в нем задерживаться.

Послы, немолодые и избалованные вниманием, показались у ворот. Даже сквозь занавески было видно, как их тучные тела колышутся при каждом движении экипажа. С их лбов градом катился пот, хотя весенний день стоял прохладный. Это был пот не от жары, а от тучности и, возможно, от осознания собственного неизмеримого превосходства.

Стоя на резном балконе своих покоев, Венетия до белизны в пальцах сжала холодные перила. Сердце колотилось в груди, и она ненавидела себя за этот страх. Эти люди… нет, не люди, а земные божества, надутые и самодовольные, одним своим видом высасывали из города радость, оставляя взамен лишь липкий, парализующий ужас.

Почетный караул затрубил, раскатисто ударили барабаны. Их грохот отражался от трех гор, окружавших долину, и казалось, будто начинается обвал. Звук бил по ушам и действовал на нервы, призванный демонстрировать почтение, но ощущающийся как похоронный марш. Послы требовали таких приветствий: без оглушительной какофонии визит сочли бы встреченным без должного уважения, а это каралось огнем.

Гости не спешили покидать повозки. Человек с красным лицом отодвинул занавеску и выглянул наружу. Венетия успела разглядеть его длинные тонкие усы, смазанные маслом, свисавшие почти до груди. Маленькие, заплывшие жиром глаза медленно, с преувеличенной важностью обвели толпу, замершую в молчании. Взгляд его был тяжелым и безразличным — так смотрят на поголовье скота.

Отец стоял в конце дороги, устланной коврами, ведущей от городских ворот к самому дворцу. Одинокая прямая фигура в центре пустого, богато убранного тракта. Увидев, что послы медлят, он едва заметно вздохнул, склонил голову и пошел к повозкам, подняв руки в знак приветствия. Каждый его шаг отдавался в душе Венетии глухим стуком. Она видела, как напряжена его спина, как неестественно выпрямлены плечи. Он шел навстречу своему унижению с достоинством, от которого сжималось горло.

— Жители Трегора приветствуют послов великого Золотого Дракона! — громко прокричал мэр. Его голос, обычно уверенный и спокойный, прозвучал натянуто и хрипло, сорвавшись на высокой ноте.

Толпа, как хорошо отрепетированный хор, тут же отозвалась безрадостным, покорным гулом:

— Мы приветствуем послов великого Золотого Дракона!

И тут начался настоящий спектакль. Дверь первой повозки отворилась, и наружу вышел человек с длинными усами. Он двигался медленно, с театральными паузами, давая всем вдоволь насмотреться на свое величие. Невероятно пышный халат, расшитый золотыми нитями, делал его еще более грузным и волочился по коврам. Солнце ударило в шитье, и Венетии на миг показалось, что она смотрит не на человека, а на груду безвкусно наляпанного драгоценного мусора, который вот-вот поползет и раздавит отца.

Следом из второй повозки вышел человек, который мог бы сойти за его близнеца, но его халат переливался изумрудами. Казалось, они соревнуются, кто больше похож на драгоценную шкатулку. Из третьей появился тонкий костлявый старик в рубиново-красном одеянии. Его лицо напоминало высохшую мумию, но глаза горели острым, хищным блеском. Он был самым страшным. В богатстве этих господ сомневаться не приходилось: за любой из халатов можно было купить целый город вроде Трегора. И они прекрасно это знали.

Первый посол дождался спутников, и дальше они пошли втроем, плечом к плечу — живая стена из бархата, парчи и высокомерия.

Трубы и барабаны продолжали играть торжественную мелодию, но звук мгновенно оборвался, стоило гостям остановиться. Воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест подолов, волочащихся по ковру.

Человек в золотом одеянии выждал, давая тишине налиться свинцовой тяжестью, а затем громко произнес, обращаясь не столько к отцу, сколько к горам и небу:

— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна, плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

На пиру Венетию усадили подле посла в рубиновых одеждах, тогда как отец занял место рядом с облаченным в золото Симеем. Девушка оказалась зажатой между костлявым локтем старика Джидея и спиной соседа-придворного — настоящая ловушка. Веселая музыка не смолкала, а блюда сменялись с такой быстротой, что дочь мэра едва успевала их рассмотреть, не то что попробовать. Впрочем, аппетита у нее не было вовсе. Ком стоял в горле, и каждое поднесенное ко рту кушанье казалось безвкусным, словно зола. Венетия лишь делала вид, что ест, безучастно двигая кусочки по тарелке, в то время как внутренности сжимались в тугой, болезненный узел.

Мысленно она переносилась за стены дворца. Каждый год после пира отец раздавал еду горожанам, вынужденным весь день и ночь ждать у ворот. Венетия ясно видела их: бледные, усталые лица, дети в потертых плащах, прижимающиеся к коленям матерей. Люди стояли там, под холодными звездами, пока в зале рекой лилось вино, а жир стекал с подбородков тех, кто держал их судьбы в своих мясистых руках.

Послы же вполне успевали отдавать должное всем яствам. Даже Джидей, несмотря на возраст и худобу, поглощал мясо и пироги едва ли не быстрее своих тучных товарищей. Наблюдать за этим было одновременно отвратительно и гипнотизирующе. Симей и Либей ели шумно, чавкали, облизывали пальцы; их налитые кровью лица лоснились от жира. Джидей же уничтожал пищу с сухой, почти научной методичностью. Костлявые пальцы старика двигались с поразительной скоростью, разрывая мясо, а челюсти работали безостановочно, подобно жвалам насекомого-хищника. Казалось, он не получал удовольствия, а просто исполнял процедуру, пополняя запасы высохшей плоти. При этом его черные блестящие глаза постоянно блуждали по залу, все подмечая и запоминая.

Венетия улыбалась — так приказал отец. Улыбка казалась вырезанной на лице ножом послушания. Щеки уже болели от напряжения, но ослушаться родителя она не смела. Каждый мускул горел огнем; эта гримаса радости была изнурительнее самого тяжелого труда. Проявить непокорность было бы неразумно: все слышали истории о том, как из-за одного слова оскорбленных послов Золотой Дракон испепелял города. И потому девушка улыбалась. Улыбалась, глядя, как Джидей проливает красное вино на скатерть, и пятно расползается, словно кровь из раны. Улыбалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэр вел с Симеем оживленную беседу. Голос отца, обычно уверенный, теперь звучал натянуто и подобострастно. Он то и дело наклонялся к грузному гостю, кивал, вставлял учтивые реплики. Хозяин часто склонял голову, что-то втолковывая, а Симей нет-нет да и поглядывал на Венетию. Взгляд посла был тяжелым, оценивающим; он скользил по лицу девушки, волосам, плечам, задерживаясь на складках платья. Так не мужчина смотрит на женщину, а купец — на товар, который вот-вот выставят на торги.

Наконец, толстяк наклонился к Либею и шепнул ему что-то на ухо, тот повернулся к Джидею и передал слова дальше. Шепоток прошел между ними, как змеиный шелест. Вслед за этим все трое уставились на Венетию, а затем как ни в чем не бывало вернулись к трапезе. Момент коллективного, молчаливого внимания длился всего несколько секунд, но для несчастной он растянулся в вечность. Ей стало холодно, будто на голову вылили ушат ледяной воды. Она почувствовала себя дичью, на которую навели ружья, но по какой-то причине решили пока не стрелять.

Венетия опустила глаза в тарелку, пытаясь скрыть панику. Музыка продолжала играть, придворные — притворно смеяться, но для нее мир теперь раскололся надвое. В этот миг она перестала быть дочерью мэра, превратившись в вещь, в товар, и от этой мысли ледяной холод сковал спину.

Время перевалило за полночь, когда пир наконец начал выдыхаться. Восковые свечи оплыли, отбрасывая на стены пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух стал спертым и вязким, насыщенным испарениями вина, перегара и человеческой усталостью. Музыканты, чьи пальцы онемели от многочасовой игры, сбивались с ритма, и некогда бодрая мелодия теперь звучала как похоронный марш на расстроенных инструментах.

Отец встал. Движение было резким, почти судорожным, выдавая то колоссальное напряжение, с которым он держал маску радушного хозяина весь вечер. Мужчина поднял руки и трижды громко хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук, подобный выстрелу, разрезал уставшую атмосферу зала, заставив всех вздрогнуть.

Музыка оборвалась на полуслове. Воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое сопение наевшихся послов да треск догорающих поленьев в камине.

— Достопочтенные послы желают осмотреть дворец и увидеть собранные дары для повелителя, — объявил отец. Голос его прозвучал неестественно громко, и в нем не осталось ни капли прежней подобострастной теплоты. Теперь так говорил человек, исполняющий последний, самый тягостный ритуал.

Музыканты заиграли спокойную мелодию, придворные встали и согнулись в поклоне. Движения их были механическими, заученными. Люди замерли, уткнувшись взглядами в узоры на каменном полу, и не смели поднять голов, пока отяжелевшие от еды послы выбирались из-за стола, опираясь на подлокотники. Зрелище было одновременно унизительным и комичным: тучные тела с трудом покидали глубокие кресла, красные лица исказились от натуги. Гости кряхтели, отдувались, и все это — под почтительное молчание всего двора.

Когда делегация покинула зал, собравшиеся словно выдохнули. Натянутая до предела струна наконец ослабла. По рядам пронесся негромкий, но единодушный вздох облегчения. Плечи придворных распрямились, маски учтивости упали, обнажив усталость и страх. Завязались тихие разговоры, послышался смех, кавалеры закружили дам в простом танце. Это была не радость, а нервная разрядка, короткая передышка между двумя актами пьесы, финал которой оставался мрачной тайной.

Венетия хотела незаметно выскользнуть в сад. Ей требовалось побыть одной, вдохнуть холодного ночного воздуха, смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и притворной веселости. Она уже шагнула к арочному проему, ведущему в темноту к благоухающим ночным цветам, как вдруг ее перехватила служанка.

Прикосновение было резким и бесцеремонным. Пальцы служанки, обычно ловкие и нежные, впились в запястье хозяйки как стальные клещи.

— Идемте со мной, госпожа, — прошептала она громко и шипяще, с пугающей настойчивостью, не терпящей возражений.

Венетия, ошеломленная внезапностью, на миг опешила, но затем лицо ее залила краска возмущения.

— Отпусти! — воскликнула девушка. — Как ты смеешь меня касаться⁈

Голос прозвучал резко, нарушив робкую атмосферу зала. Несколько придворных обернулись, но их взгляды оставались пустыми и безразличными.

Служанка испуганно огляделась, но не от страха наказания за дерзость, а боясь не выполнить приказ. Ее глаза, широко раскрытые, метались по сторонам.

— Ваш отец велел, — прошептала женщина, увлекая Венетию за собой. — Тише. Идемте в главные приемные комнаты.

В голосе служанки не было сочувствия — лишь холодное, рабское повиновение. Она не вела, а тащила, сжимая руку госпожи словно кандалы.

По спине Венетии пробежал холодок. Что это значит? Зачем она понадобилась отцу сейчас, когда он занят послами? Мысли путались, сменяя одна другую: может, он хочет извиниться за прошедшие недели? Или показать какой-то особый дар? Но к чему тогда такая спешка и испуг служанки? Холодок превратился в ледяную струйку пота, стекающую вдоль позвоночника.

Покорившись, девушка отправилась следом. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Они шли по пустынным, погруженным в полумрак коридорам. Только шаги гулко отдавались от каменных плит, и этот звук казался отсчетом времени до неведомой развязки. Факелы в железных держателях трещали, отбрасывая на стены пляшущие искаженные тени двух фигур, одна из которых почти волокла за собой другую.

Служанка опередила хозяйку и приоткрыла тяжелую дубовую створку. Скрип петель прозвучал слишком резко. Из щели пахнуло холодом и старым деревом.

Венетия вошла. Огромное пространство поглотило ее. Это был не пиршественный зал, а официальное, строгое помещение, где мэр вершил суд и принимал важных гостей. Место власти и решений.

В центре, в луче лунного света, падавшего из единственного высокого окна на каменные плиты, стояли отец и послы. Они не разглядывали дары, не беседовали. Они просто ждали. Молча. Четверо мужчин, выстроившихся в ряд, словно судьи.

Стоило девушке войти, как все четверо синхронно повернули головы и уставились на нее. Венетии показалось, что отец смертельно бледен. Лицо его было белым как мел, а во взгляде, обычно ясном и твердом, читалось нечто страшное — смесь муки, стыда и безжалостной решимости.

Воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем в пиршественном зале. Она длилась вечность, и дочь мэра чувствовала, как под этим коллективным взором тает ее воля, словно воск свечи.

Наконец отец заговорил. Голос его прозвучал тихо, но отчетливо, нарушая мертвый покой зала.

— Венетия, — произнес он с неестественной, хрупкой ласковостью, от которой стало еще страшнее. Эта нежность напоминала тонкий лед над бездной. — Достопочтенные господа хотят посмотреть на тебя.

Фраза повисла в воздухе. «Посмотреть на тебя». Такая простая, безобидная на поверхности — и чудовищная здесь и сейчас. Венетия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Взгляд метнулся по лицам послов: Симей смотрел с холодным любопытством, Либей — с ленивым интересом, а старик Джидей — с пронзительной, изучающей похотью.

Девушка обвела их глазами и изящно поклонилась — сработал рефлекс, вбитый годами воспитания. Тело действовало само, пока разум отчаянно пытался осознать происходящее. Гости продолжали молча смотреть. Что делать? Улыбаться? Говорить? Она чувствовала себя актрисой, забывшей роль и название пьесы.

Сделав глубокий вдох, Венетия попыталась вернуть самообладание. Голос ее дрогнул:

— Мы рады приветствовать достоп…

Но отец прервал ее. Резко. Бескомпромиссно. Ласковый тон испарился без следа. Слова, которые он произнес, прозвучали негромко, но для дочери они прогремели как удар грома:

— Сними одежду, Венетия.

Приказ повис в ледяном воздухе, словно острые осколки стекла, готовые обрушиться вниз. Казалось, даже пылинки в столбе лунного света замерли в ужасе.

Ноги Венетии подкосились, мышцы ослабли, и она едва удержалась на месте, судорожно напрягая икры. Твердый пол внезапно показался зыбкой трясиной, готовой поглотить ее. Зачем⁈ Вопрос пронесся в сознании ослепительной вспышкой, не находя ответа. Разум, пытаясь защититься, лихорадочно цеплялся за самые нелепые объяснения: может, это какой-то забытый старый обряд? Может, на платье пролили яд, и его нужно немедленно сбросить? Но холодная, пронзительная уверенность в голосе отца разбивала эти хрупкие надежды в прах.

Она смотрела на отца, вытаращив глаза и приоткрыв рот, будто надеясь, что он отменит жестокий приказ. Ее взгляд был немой мольбой, полной детского недоумения и надвигающегося ужаса. Она вглядывалась в его знакомые черты, пытаясь найти там того человека, который качал ее на коленях, учил распознавать травы в горах и чьи руки были для нее олицетворением безопасности. Но лицо, встретившее ее взгляд, было маской. Бледной, высеченной из мрамора скорби и непоколебимой решимости. Его губы были плотно сжаты, а в уголках глаз залегли тени, которых она раньше не видела. В его позе не было ни злобы, ни сладострастия — лишь каменная, нечеловеческая отрешенность палача, знающего, что его приговор справедлив и неизбежен.

Но он молчал. Его молчание было страшнее любого крика. Оно было стеной, о которую разбивались все ее надежды, и приговором, не требующим оглашения. В этой тишине она услышала свое собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком, грозя разорвать ее изнутри. Воздух в зале стал густым, как смола, и ей не хватало дыхания. Она ловила ртом этот отравленный воздух, и каждый вдох обжигал легкие.

Проглотив подступивший к горлу комок, горький и огромный, она ощутила, как по телу разливается странное, леденящее оцепенение. Это было не спокойствие, а паралич воли перед непостижимым ужасом. Ее сознание, еще секунду назад метавшееся в поисках спасения, вдруг отступило, уступив место пустоте. Она увидела себя со стороны — маленькую, беззащитную фигурку в центре огромного, враждебного пространства, окруженную четырьмя молчаливыми истуканами. И поняла, что выхода нет. Бегство? Сопротивление? Это означало бы смерть. Не только для нее, но и для отца, для всех этих людей, чьи жизни висели на волоске воли этих тучных, равнодушных людей в парче.

Она решила повиноваться. Решение это пришло, как падение в пропасть. Если это пожелание послов, отец ничего не мог сделать. Эта мысль стала ее последним оправданием, последним щитом. Она цеплялась за нее, как утопающий за соломинку. Да, отец не виноват. Он так же беспомощен. Он лишь инструмент в руках настоящих хозяев их жизни. Ни один мужчина раньше не видел ее голой. Эта мысль пронзила ее острой, стыдливой болью. Ее девственность, ее неприкосновенность, все, что составляло ее женскую суть, должно было быть принесено в жертву на этом холодном алтаре. Оставалось только надеяться, что послы действительно хотят только взглянуть, и ничего после этого не произойдет. Эта наивная надежда была единственным, что не давало ей сойти с ума. Только посмотреть. Только посмотреть и все. Она повторяла это про себя, как заклинание, заставляя свои онемевшие пальцы двигаться.

Она подняла руки. Пальцы ее, холодные и нечуткие, как у покойницы, нашли шелковые шнурки на плечах платья. Завязки, которые утром она затягивала с легким сердцем, предвкушая день, теперь казались хитрыми, злобными узлами, не желающими поддаваться. Дрожащими руками Венетия распустила завязки на плечах. Шелк с шелестом соскользнул с ее кожи, и струйка холодного воздуха коснулась обнажившихся ключиц, заставив ее вздрогнуть. Платье, лишившись верхней поддержки, стало невыносимо тяжелым, его вес вдавливал ее в пол.

Со спины платье было зашнуровано. Ей пришлось позвать служанку, которая, конечно, подглядывала у двери, чтобы распустить шнурок на спине. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым и разбитым. Он едва вырвался из сжатого горла. Дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло испуганное лицо служанки. Та проскользнула внутрь, не поднимая глаз, ее пальцы лихорадочно заработали на спине Венетии. Каждое прикосновение было ударом, напоминанием о том, что ее стыд видят не только эти четверо, но и другие. Что ее унижение становится публичным достоянием. Служанка справилась со шнуровкой, откланялась и удалилась, исчезнув так же быстро и бесшумно, как и появилась, оставив Венетию наедине с ее судьями.

И вот она продолжала стоять перед четырьмя мужчинами, прижимая лиф платья к груди и не решаясь опустить руки. Тяжелая ткань была ее последним укрытием, жалким барьером между ней и миром. Она впилась в нее пальцами, суставы побелели от напряжения. Ее грудь, маленькая и упругая, поднималась и опускалась в такт частому, прерывистому дыханию. Она чувствовала, как взгляды послов, тяжелые и липкие, как смола, ползут по ее рукам, шее, плечам, ощупывают каждую складку ткани, за которой она пыталась спрятаться.

И тогда прозвучал звук, который переломил ее последнее сопротивление. Посол Симей раздраженно цокнул языком и посмотрел на отца. Этот короткий, сухой щелчок был полон такого презрительного нетерпения, такой уверенной власти, что Венетия поняла — любая задержка, любое проявление собственной воли лишь усугубят ее положение и, возможно, навлекут гнев на отца. Она повиновалась.

Ее руки, все еще дрожа, разжались. Пальцы ослабли, и последняя защита упала. Венетия опустила руки, и тяжелый наряд волнами лег у ее ног. Шелк и бархат с глухим стуком коснулись каменного пола, образовав у ее босых ног бесформенную, цветастую груду. Она стояла абсолютно голая, застывшая, как статуя, в столбе лунного света. Холодный воздух зала обжег ее кожу, покрывая ее мурашками.

Мир сузился до размеров ее обнаженного тела и четырех пар глаз, впившихся в нее с таким холодным любопытством, будто она была не живым существом, а диковинным экспонатом в кунсткамере. Воздух, казалось, загустел до состояния желе, и каждый вздох давался с трудом, словно легкие наполнялись не кислородом, а свинцовой пылью. Она чувствовала биение собственного сердца в самых неожиданных местах — в висках, в кончиках пальцев, в горле. Оно колотилось, маленькое и перепуганное, пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.

Рыжие волосы удачно упали вперед, прикрывая небольшие груди, и на мгновение это подарило ей призрачное ощущение укрытия. Эти медные пряди были единственным, что осталось от нее прежней, единственной тканью, отделявшей ее душу от этого кошмара. Она инстинктивно сгорбилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, втянуть живот, спрятать лоно, исчезнуть. Но это было бесполезно. Стоило ей опустить ресницы, как она снова почувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды.

Взгляд Симея был взглядом мясника, оценивающего тушу. Он скользил по формам девушки без тени волнения, с одной лишь практичной, деловой заинтересованностью, отмечая ширину бедер, изгиб талии и крепость плеч.

Либей смотрел иначе. В заплывших глазах теплился тусклый огонек сладострастия; он не скрывал удовольствия от зрелища. Взор посла липко полз по коже, задерживаясь на округлостях, и Венетию мутило от этого внимания.

Но страшнее всех был Джидей. Взгляд старика — хищный и острый, как скальпель, — изучал ее не как женщину, а как явление. Казалось, черные блестящие глаза видели не только тело, но и скрытые под кожей мышцы, кости, ток крови. Он видел страх и стыд жертвы, и это, похоже, доставляло ему глубокое наслаждение.

Понимая, чего от нее ждут, Венетия отбросила волосы назад. Движение потребовало нечеловеческих усилий: каждый мускул вопил, умоляя сохранить жалкое укрытие. Но воля, закаленная в горниле отчаяния, оказалась сильнее. Девушка резко встряхнула головой, и медно-рыжие пряди, словно жидкое пламя, отлетели, обнажив плечи, ключицы и грудь. Холодный воздух вновь обжег кожу. Теперь скрывать было нечего. Она стояла перед судьями в унизительной наготе, и это было одновременно поражением и актом отчаянной храбрости.

Послы внимательно изучали товар. Молчание в зале нарушалось лишь тяжелым сопением Либея и сухим покашливанием Джидея. Никто не двигался. Они просто смотрели, впитывая каждую деталь, и в этом молчаливом поглощении заключался весь ужас положения. Она была вещью, выставленной на обозрение, лишенной воли и даже права на стыд.

Джидей повел головой, и его высохший палец с длинным желтым ногтем сделал короткий повелительный жест. Приказ был понятен без слов. Венетия повернулась спиной, показывая себя со всех сторон. Движения ее были механическими, как у заводной куклы. Она поворачивалась медленно, чувствуя, как взгляды впиваются в лопатки, в изгиб позвоночника, в ягодицы. Каждый дюйм кожи горел под безжалостным осмотром. Девушка чувствовала себя животным на ярмарке, которого крутят, чтобы покупатель мог оценить стать.

Именно в этот момент, когда она завершала свой позорный оборот, глядя в стену и стараясь не видеть лиц, случилось то, чего она так боялась. По горячей, онемевшей щеке скатилась тяжелая капля — соленая и жгучая. Слеза упала на грудь, словно расплавленный свинец, согрела кожу и медленно покатилась вниз, оставляя мокрый след. Это была первая, предательская слеза, выдавшая все отчаяние и растоптанную гордость. Венетия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную и остановить рыдания, подступающие комом к горлу. Не сейчас. Только не перед ними.

Она закончила поворот, снова оказавшись лицом к судьям. Слеза высохла, но ощущение жгучего прикосновения осталось. Девушка стояла, опустив глаза, не в силах встретиться с чужими взглядами. Осмотр, казалось, был окончен. Прошла вечность или несколько секунд — время потеряло смысл.

Тут раздался скрип двери — тот самый звук тяжелых дубовых створок, который совсем недавно казался предвестником беды. Теперь он прозвучал как похоронный звон по девичьей чести и прежней жизни. Скрип разрезал гнетущую тишину, и в этот миг что-то щелкнуло, словно захлопнулся невидимый замок. Ритуал завершился.

Венетия стояла, все еще голая, застывшая в позе выставочного экспоната, когда движение на периферии зрения заставило ее повернуть голову. Отец, не глядя на дочь и не сказав ни слова, уже уходил. Плечи его ссутулились, спина сгорбилась под тяжестью невидимого груза. Он сделал шаг, другой, и фигура растворилась в темном проеме. Ушел безмолвно, без единого слова утешения.

За ним, не спеша, с тем же величием потянулись послы. Симей бросил последний беглый, деловой взгляд, словно ставя галочку в списке дел. Либей, проходя мимо, сдержанно крякнул, удовлетворенно вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. Лишь старик Джидей задержался на мгновение. Его острый птичий взор скользнул по телу девушки с ног до головы, и в уголках безгубого рта дрогнула тень чего-то похожего на улыбку — холодную, лишенную человеческого тепла. Затем он развернулся, и алое одеяние мелькнуло в проеме, как капля крови.

Обернувшись, Венетия поняла, что осталась в зале одна.

Дверь мягко закрылась. Эхо от щелчка долго раскатывалось под высокими сводами, пока не растворилось в ничто.

Наступила тишина, какой не бывает в природе. Безмолвие давило сильнее любого шума. Не было ни шагов, ни голосов, ни даже дыхания — девушка замерла, боясь пошевелиться и нарушить эту ледяную пустоту.

Она стояла в центре огромного холодного зала, и одиночество было таким бездонным, что ощущалось физически. Одна. Брошенная отцом. Осмотренная и отвергнутая чужаками. Оставленная на растерзание стыду.

Взгляд упал вниз. Тяжелый наряд волнами лежал у ног. Бархат и шелк, еще хранившие тепло тела, теперь казались бесформенной грудой тряпья на холодном камне. Это была ее броня, личность, статус дочери мэра. Теперь граница между девушкой и этой кучей стерлась. Ее тоже выставили, осмотрели и бросили.

Медленно, как во сне, Венетия опустилась на колени. Боль от удара о плиты была ничтожной по сравнению с ледяным холодом внутри. Она провела ладонью по шелку платья. Ткань была нежной, дорогой. Всего час назад она гордо носила его, чувствуя себя принцессой. Теперь оно было осквернено. Как и она сама.

Девушка застыла, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать. Слезы словно превратились в осколки льда, режущие изнутри. Она смотрела в пустоту, и в голове не было ни одной мысли — лишь белое, пронзительное осознание случившегося.

Мир, сотканный из любви отца, безопасности дома и ничем не омраченной гордости, рухнул в одночасье. На его месте осталась лишь голая, дрожащая девушка в центре пустого зала и давящая тишина, в которой эхом звучали последние услышанные слова: «Сними одежду, Венетия».