Жена двух драконов

Глава 13 Искушение

Дни потекли вязкой, душной субстанцией, в которой тонули часы и ночи. Дворец стал склепом, где Венетия была погребена заживо вместе с призраками прошлого и правдой настоящего.

Каждая деталь роскошных покоев кричала о нем. Золотые инкрустации на стенах казались не узором, а чешуей, следящей из полумрака. Гул горы превратился в сдержанное утробное дыхание зверя, наполняющее каждую щель. По ночам снилось, что гладкий камень превращается в теплую пульсирующую плоть и стены сжимаются, чтобы раздавить пленницу.

Венетия избегала мужа. После той ночи он не звал ее к себе и не приходил, но незримое присутствие было мучительнее физической близости. Она вздрагивала от касаний слуг: чудилось, что под человеческой кожей скрывается тот же внутренний жар, та же чуждая природа.

Человеческий облик Випсания теперь казался отвратительной ложью. Видя его издалека — высокого, статного, с идеальным профилем, — она ощущала тошноту. Красивая оболочка была маской, скрывающей монстра. И самое ужасное — она спала с этим монстром. Отдавала тело существу, чьи когти рвали плоть, а дыхание обращало города в пепел.

Отвращение смешивалось с ноющей болью вины. Образ пылающего Трегора стоял перед глазами. Она — причина. Бесплодное тело стало приговором для тысяч людей и отца. Мысль эта жгла изнутри раскаленным железом. Оскверненная дважды: как дочь, принесшая гибель роду, и как женщина, делившая ложе с убийцей.

Воздух в покоях стал ядовитым. Венетия задыхалась. Ей нужно было наружу — сбежать от правды, от стен, бывших его плотью, от тишины, в которой звучал рев.

Нужен был воздух, не отравленный его присутствием. Утешение. Отчаявшийся разум цеплялся за единственное воспоминание о тепле — незнакомца. Того, кто слушал и говорил с ней как с человеком. Она не знала, будет ли он там, но безумная надежда осталась единственным, что у нее было.

Накинув грубый шерстяной плащ, ставший символом тайных вылазок, Венетия выскользнула из покоев, не предупредив Лидию. Она бежала не к кому-то, а от кого-то. От мужа. От чудовища. В поисках призрака человечности.

Тропа встретила знакомым холодным ветром. Но сегодня его порывы казались желанными, выдувая из легких затхлый дух дворца. Она шла быстро, почти бежала, не замечая искаженной красоты сада. Взгляд был устремлен вперед, к точке, где скала обрывалась в бездну.

Когда Венетия вышла на плато, сердце ухнуло вниз. Он был там.

Не сидел на краю, болтая ногами, а стоял спиной к пропасти, глядя на восток — туда, куда совсем недавно улетал дракон. Туда, где догорал ее дом. Темный силуэт четко вырисовывался на фоне бледного неба. Он стоял неподвижно, как часовой, и само его присутствие казалось предначертанным. Он будто ждал.

Остановившись, чтобы отдышаться, Венетия растерялась. Тщательно выстроенная речь рассыпалась. Перед ней был не просто сочувствующий незнакомец, а кто-то, знавший гораздо больше, чем показывал.

Она сделала шаг. Он услышал и медленно обернулся. Лицо было серьезным, в темных глазах — ни тени насмешки. Он смотрел так, будто видел насквозь весь ужас и прозрение, оставленные последней ночью.

Это всезнающее спокойствие взорвало ее. Вместо приветствия с губ сорвался хриплый крик:

— Вы знали!

Она бросилась к нему, не замечая острых камней.

— Вы все знали! Тогда, в первую встречу! Спрашивали, загадывали загадки, смотрели с жалостью, потому что знали, с кем я живу! Знали, кто он!

Мужчина не удивился и не стал отрицать. Лишь слегка склонил голову, и во взгляде промелькнула тень мрачного участия.

— Я предполагал, что ты не знаешь. Но не мог сказать. Эту правду нельзя услышать от чужака. Ее можно лишь увидеть собственными глазами.

Спокойствие, с которым он принял обвинения, взбесило ее еще больше.

— Я увидела! — выкрикнула Венетия, и горячие злые слезы хлынули из глаз. — Теперь я знаю! Он — дракон! Мой муж, Повелитель Гор, — она выплюнула слова как яд, — чудовище, сжегшее мой город! Я делю ложе с монстром, убившим моего отца и семью!

Она сделала шаг, ткнув пальцем себе в грудь. Взгляд стал безумным.

— А я… я теперь его жена! Жена убийцы! Жена зверя! Что мне делать⁈ Скажите! Вы ведь такой мудрый, вы все знали! Что мне делать⁈

Крик отчаяния разбился о скалы и унесся ветром в бездну. Венетия стояла, сломленная, раздавленная, выплеснув на него тяжесть прозрения. Она обвиняла незнакомца, потому что больше обвинять было некого. Он зажег фитиль, подтолкнул к правде. И теперь она требовала ответа. Спасения. Чуда.

Мужчина не отшатнулся. Выдержал крик и боль, становясь все серьезнее. Смотрел так, словно ее горе было не женской истерикой, а событием вселенского масштаба.

Когда голос сорвался и Венетия замолчала, сотрясаясь от рыданий, незнакомец не ответил сразу. Он позволил тишине вернуться, дал ветру унести эхо крика. А потом шагнул вперед и совершил поступок простой, но невероятно смелый: мягко, уверенно взял ее за руки.

Ладони были теплыми.

Это поразило до глубины души. После месяцев рядом с Випсанием, чья кожа даже в человеческом облике оставалась прохладной, как полированный мрамор, живое человеческое тепло стало шоком. Пальцы незнакомца были сильными, но хватка — не властной, а поддерживающей. Он не тянул к себе, не пытался заключить в объятия, а просто держал, не давая окончательно рассыпаться.

— Я не знаю, что тебе делать, Венетия, — произнес он тихо, без тени фальши. — Никто не может знать. Но я знаю одно: то, что он сделал с твоим городом, — это не закон. Это тирания и зло.

В голосе зазвучали стальные ноты:

— Каким бы могущественным он ни был, какой бы древней ни была его кровь, это не дает права на такую безмерную жестокость. Сжигать дома… убивать невинных в наказание за то, в чем они не виноваты… Это не сила. Это слабость, прикрытая огнем.

Каждое слово ложилось бальзамом на израненную душу. Он не оправдывал Випсания, не призывал к смирению. Он был на ее стороне. Осудил мужа так, как она сама хотела, но не смела.

— Не могу даже представить твою боль, — голос смягчился, став интимным. Темные глаза смотрели прямо в душу, видя ее насквозь. — Жить с причиной своего величайшего горя. Делить ложе, носить имя… Это пытка, которую не пожелаешь врагу.

Плотина, которую Венетия с таким трудом удерживала, рухнула. Она зарыдала снова — не яростно, а горько и опустошенно. Мужчина мягко притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, в грубую шерсть плаща, пахнущую ветром и пылью.

Он не шептал утешительных глупостей. Просто стоял, крепко держа, служа опорой, позволяя слезам пропитать одежду. Тело его было крепким, настоящим, человеческим. В этих объятиях Венетия впервые за долгие месяцы почувствовала себя не сосудом и не женой дракона, а просто женщиной, которой невыносимо больно.

Незнакомец стал единственным в мире, кто понял и признал ее страдание. На краю пропасти, окруженная врагами и призраками, она перестала видеть в нем чужака. Он стал спасением. Единственным союзником. И она доверилась ему — полностью, безоговорочно.

Плач длился долго, вымывая ужас последних дней и унижение месяцев. Мужчина терпеливо ждал, оберегая ее покой. Постепенно рыдания стихли, сменившись редкими глубокими вздохами. Отстраниться сил не было; разорвать спасительный круг рук означало снова провалиться в ледяную пустоту одиночества.

Наконец он осторожно, почти невесомо коснулся подбородка, заставляя поднять голову.

— Пойдем. Здесь слишком холодно. Ветер пронизывает до костей.

Они вернулись в укрытую от ветра нишу. Там, защищенные от яростных порывов, опустились на каменную скамью. Незнакомец не отпустил ее рук, согревая холодные безвольные пальцы в своих теплых ладонях.

— Ты не виновата, Венетия, — прошептал он так близко, что вибрация голоса отозвалась в ее теле. — Ни в чем. Слышишь? То, что тело не подчинилось его воле, — не вина. Это природа. А то, что он ответил огнем и смертью, — это его грех, не твой.

Слова были именно теми, что она отчаянно, до боли в костях, хотела услышать. Не холодное «таков закон» Гекубы, не безразличие Випсания — простое человеческое оправдание.

— Он смотрит на тебя и видит лишь сосуд для наследника. Неудачную инвестицию, — продолжал мужчина, и темные глаза в полумраке казались бездонными. В голосе не было злости — лишь глубокая искренняя печаль. — А я смотрю и вижу женщину, чья душа кричит от боли, а сердце разбито на тысячи осколков. Невероятную красоту и силу, которую пытаются превратить в безвольную куклу.

Его большой палец медленно, почти благоговейно, поглаживал костяшки ее пальцев. Этот простой, нежный жест был для нее откровением. Она не помнила, когда к ней в последний раз прикасались с такой заботой, без цели, без требования.

— Ты заслуживаешь не холодного исполнения долга, — его шепот стал еще тише, интимнее. — Ты заслуживаешь тепла. Нежности. Чтобы на тебя смотрели с восхищением, а не с оценкой. Чтобы твои слезы вытирали, а не игнорировали.

Он говорил, и каждое его слово было каплей живительной влаги на ее иссохшую, потрескавшуюся душу. Благодарность, которую она к нему испытывала, перерастала во что-то большее — в острую, почти болезненную потребность быть рядом с ним, впитывать его тепло участие и человечность. В этот момент он был для нее всем миром, который она потеряла.

Мужчина медленно, очень осторожно, чтобы не напугать, поднял руку и убрал с ее заплаканного лица спутанную, влажную от слез прядь волос. Его пальцы были чуть шершавыми, но их прикосновение к ее щеке было легким, как крыло мотылька. Венетия не отшатнулась. Она замерла, закрыв глаза, и невольно подалась навстречу этому прикосновению.

Поняв ее безмолвный сигнал, он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Сначала это было лишь легкое, едва ощутимое касание. Проба. Вопрос, заданный без слов. Он не требовал, не настаивал, он ждал ее ответа. И она ответила.

Девушка приоткрыла губы, и это было все, что ему нужно. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но не потерял своей нежности. Он целовал ее так, будто пытался исцелить, убрать из нее всю боль, весь яд, что скопился в душе. И Венетия, забыв обо всем на свете, ответила ему.

Для нее это не было изменой. Измена — это предательство любви, предательство чувств. А у нее не было ни того, ни другого. Это был акт отмщения. Месть за холодность мужа, его безразличие, жестокость. Месть за ее униженное женское естество. Это был способ почувствовать себя желанной, живой — в противовес монстру, с которым она делила ложе.

Венетия обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, отчаянно ища в его объятиях забвения. Ее поцелуй был голодным, требовательным, полным всей той страсти, которую она так долго подавляла, которую никто не хотел в ней видеть. Незнакомец ответил ей с той же силой, его руки скользнули с ее плеч на спину, на талию, прижимая ее еще теснее, пока между ними не осталось ни дюйма холодного воздуха. В этот момент, в укрытии скал, под вой ветра, двое отчаявшихся, одиноких людей нашли друг в друге единственное возможное исцеление.

Их поцелуй быстро перерос в нечто большее — в голодный, исступленный поиск забвения. Воздух в каменной нише, казалось, накалился, стал плотным, вибрирующим от их прерывистого дыхания и стука двух сердец, бьющихся в унисон. Он легко подхватил ее на руки, будто она ничего не весила, и опустил на свой теплый дорожный плащ, который расстелил на плоском валуне. Грубая, пахнущая дымом костра и дальними дорогами шерсть стала их ложем, таким не похожим на холодные, бездушные шелка дворцовой опочивальни.

Он не срывал с нее одежду. Его движения были плавными, почти благоговейными. Пальцы, умелые и уверенные, находили застежки и шнурки на ее простом платье, распуская их с трепетной нежностью. Каждый слой ткани, который он снимал, был похож на снятие слоя боли, унижения и страха. Когда он обнажил ее плечи, он не впился в них губами с хищной жадностью, а осыпал их легкими, почти невесомыми поцелуями, от которых по ее коже бежали мурашки сладкого, щекочущего трепета.

Венетия лежала под ним, и впервые за долгие месяцы она не чувствовала себя вещью, выставленной на осмотр. Она чувствовала себя женщиной. Его взгляд, скользивший по ее телу, был полон не холодной оценки, а горячего восхищения. Этот мужчина смотрел на нее так, будто видел не просто нагое тело, а чудо, сокровище, которое ему посчастливилось найти.

— Прекрасна… — прошептал он, и его губы коснулись впадинки у ее ключицы. — Ты так прекрасна… Как он мог быть слеп?

Эти слова были для нее дороже всех драгоценностей в сундуках Сердца Горы. Они смывали клеймо «бракованной», «пустой», возвращая ей ощущение собственной ценности.

Их близость была полной противоположностью опыту с Випсанием. Где Випсаний был стихией, огнем, первобытной мощью, этот мужчина был теплом, нежностью, человеческим прикосновением. Он не брал — он дарил. Он не утверждал свою власть — он поклонялся. Он ласкал ее медленно, исследуя каждый изгиб ее тела, каждую родинку, каждую впадинку с таким вниманием, будто пытался выучить ее наизусть. Его руки и губы были повсюду — на ее шее, груди, животе, на внутренней стороне бедер, — и каждое его прикосновение было не актом обладания, а актом дарения удовольствия.

Он заставил ее тело, привыкшее к холодному долгу и сдержанной боли, проснуться. Он пробудил в ней чувствительность, о которой она и не подозревала. Она отвечала ему со всей страстью, на которую была способна ее изголодавшаяся душа. Она цеплялась за него, обвивала его ногами, ее тихие стоны смешивались с завыванием ветра за пределами их укрытия.

Для Венетии это был момент полного, абсолютного забвения. Она забыла, кто она и где она. Забыла о золотой чешуе и мертвых глазах мужа. Забыла о пепле Трегора и о своей вине, о своем бесплодии и долге. На это время она снова стала просто Венетией. Не женой, не дочерью, не сосудом. Просто женщиной в объятиях мужчины, который видел и желал именно ее, а не ее чрево.

Когда он вошел в нее, это было не вторжение, а слияние. Он двигался плавно, чувственно, подстраиваясь под ее ритм, и шептал ей на ухо слова восхищения и нежности. И когда волна удовольствия, незнакомого, ошеломляющего, накрыла ее с головой, она закричала — не от боли или страха, а от освобождения. Этот крик был прощанием с ее прошлым, с ее унижением, с ее клеткой.

Этот момент близости на холодном камне, в укрытии от ветра, стал актом ее личного бунта и, как ей казалось, исцеления. Он излечил ее израненное самолюбие, вернул ей ощущение собственного тела, ее женственности. И это окончательно, безвозвратно привязало ее к этому таинственному, нежному незнакомцу, который подарил ей мгновение рая посреди ее личного ада.

Они лежали долго, укрывшись его тяжелым плащом, и тишина, пришедшая на смену страсти, была умиротворенной. Ветер снаружи все так же выл, но здесь, в их маленьком убежище, было тепло и спокойно. Венетия прижималась к нему, слушая мерное биение его сердца, и впервые за вечность чувствовала что-то похожее на покой. Она не хотела думать о том, что будет дальше. Она хотела лишь продлить это мгновение, это хрупкое, украденное счастье.

Но наваждение рассеялось. Незнакомец шевельнулся, осторожно высвобождаясь из объятий, и сел. В полумраке ниши было видно, как изменилось его лицо: мягкость ушла, уступив место пугающей отстраненности. Он смотрел в темноту, за пределы укрытия, прислушиваясь к чему-то, недоступному слуху Венетии.

— Мне пора, — произнес он тихо. Голос звучал ровно, лишенный той теплоты, что ласкала слух минуту назад.

Паника ледяной волной накрыла девушку.

— Нет… — прошептала она, приподнимаясь и цепляясь за его руку. — Не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня одну.

Взгляд мужчины скользнул с побелевших пальцев на лицо Венетии. В темных глазах читалась странная смесь сожаления и непреклонной решимости.

— Я не оставлю тебя. Не навсегда. Но сейчас я должен идти.

Он оделся быстро и молча. Движения были точными, выверенными, как у солдата перед походом. Наблюдая за ним, Венетия чувствовала, как иллюзия близости трескается и осыпается, обнажая холодную реальность. Перед ней снова был чужак. Далекий. Непостижимый.

— Не волнуйся, — бросил он, застегивая пряжку. Накинув плащ, одарил ее последним долгим, нечитаемым взглядом. — Мы увидимся. Очень скоро.

Не дожидаясь ответа, незнакомец вышел из ниши и зашагал по тропе обратно, к краю плато.

— Подожди! — крикнула Венетия. В панике закутавшись в его оставленный на камне плащ, она бросилась следом.

Выбежав из укрытия, она увидела его у самого края пропасти. Он не остановился, не посмотрел вниз. Просто замер на последнем дюйме твердой земли, раскинув руки, словно собираясь обнять ветер и бездну.

«Безумец!» — пронеслось в голове, но мысль была наполнена уже не страхом, а ледяным ужасом. Венетия ждала, что он обернется, улыбнется на прощание.

Но он просто шагнул в пустоту.

— НЕ-Е-ЕТ!

Истошный крик вырвался из горла. Спотыкаясь о камни, она бросилась вперед, отказываясь верить глазам. Подползла к краю, вцепилась пальцами в ледяной камень и заглянула вниз, ожидая увидеть тело, летящее в седую мглу.

Но вместо смерти она увидела пламя.

Падающая фигура не рухнула камнем. На мгновение она зависла в воздухе, а затем вспыхнула факелом, окутавшись столбом густого алого огня. Вспышка была такой яркой, что пришлось зажмуриться. А когда Венетия снова открыла глаза, человека больше не было.

Из огненного вихря, с торжествующим ревом, от которого содрогнулись скалы, вырвалось гигантское существо. Расправляя кожистые крылья цвета запекшейся крови, в небо поднимался алый дракон. Каждая чешуйка горела раскаленным углем, из пасти вырывались клубы черного дыма.

Зверь сделал круг над плато, накрыв женщину огромной тенью. Она подняла голову и встретилась с его глазом — горящим рубином, полным дикого древнего торжества. Он смотрел на нее. На свою любовницу. На свою добычу.

Издав еще один рев — не яростный, а победный, — дракон взмахнул крыльями и устремился на юг, быстро превращаясь в алую точку на фоне темнеющего неба.

Венетия осталась стоять на коленях у края пропасти, кутаясь в чужой плащ, все еще хранивший тепло и запах мужчины. Рот был открыт в беззвучном крике, расширенные от ужаса глаза прикованы к точке, где исчез красный змей.

Она сбежала от одного монстра, только чтобы упасть в объятия другого. И этот другой, подаривший мгновение человеческого тепла, оказался таким же чудовищем. Она стала не просто любовницей незнакомца — она стала любовницей врага и брата своего мужа. И в этот миг пришло понимание: ее личная трагедия — лишь крошечная искра в грядущем пожаре войны драконов.