Жена двух драконов

Глава 18 Кокон из огня и лжи

Шестой месяц заточения и беременности. Мир Венетии сузился до размеров роскошных покоев и небольшого сада с кроваво-красными розами, укрытого от ветра. Она превратилась в драгоценность, которую извлекли из шкатулки, выставили на обозрение и теперь сдували каждую пылинку.

Кокон заботы, сплетенный Мориньей, становился все плотнее и душнее. Внешне жизнь казалась воплощением мечты: такое почитание выпадало не каждой королеве. Когда Венетия, тяжело ступая, шла по коридору, опираясь на руку фрейлины, гвардейцы в черных доспехах замирали, склоняя головы, а слуги вжимались в стены, не смея поднять глаз. Гардероб ломился от нарядов из шелка и бархата, скроенных так искусно, чтобы подчеркивать растущий живот. Стол был завален редчайшими яствами, доставленными гонцами из самых дальних уголков земель Лисистрата.

Но это была не жизнь.

Еду теперь пробовала специальная служанка, с опаской откусывая по крошечному кусочку. Прогулки ограничивались «безопасными» аллеями, где за каждым кустом прятался невидимый стражник. Даже спускаться в библиотеку запретили, ссылаясь на то, что книжная пыль может навредить дыханию. Окруженная роскошью, Венетия лишилась последней капли свободы — свободы выбора, передвижения и даже одиночества.

Моринья стала ее тенью. Она часами сидела в покоях Венетии, занимаясь вышивкой и ведя бесконечные, вязкие, как мед, монологи. Рассказывала легенды Алого рода, истории о битвах предков, вплетая в них предсказания о великом будущем внука.

— Он будет яростнее отца и хитрее деда, — говорила она, и темные глаза горели фанатичным огнем. — Он родится с пламенем в крови и короной на голове. Станет тем, кто завершит начатое. Кто сотрет золото с карты мира.

Венетия кивала, улыбалась, чувствуя тошноту от этих речей. Она была не собеседницей, а слушательницей. Благодарной аудиторией для гимнов величию Алого рода.

Лисистрат, бывая во дворце, окружал ее страстным, почти удушающим обожанием. Садился у ног, клал голову на колени и мог часами рассказывать, как перестроит столицу, став верховным правителем, как назовет в ее честь новые города. Он целовал руки, плечи, живот. Но это было внимание художника к своему величайшему творению, коллекционера — к самому ценному экспонату.

Он говорил ей, но никогда не говорил с ней. Не спрашивал, о чем она думает, чего боится, о чем мечтает. Просто наполнял ее своими планами и волей.

Венетия чувствовала себя не королевой, а драгоценным инкубатором. Красивой вещью, которую холят и берегут до момента исполнения единственной функции. А что потом? Этот вопрос она боялась задавать даже себе. Видела, как Лисистрат порой смотрит на молодых служанок — с голодным блеском, который тут же гасил, переводя взгляд на нее. Его страсть не вечна. Как только она родит, то перестанет быть уникальной. Станет просто матерью наследника. Важной, но уже не единственной.

Однажды вечером, сидя на балконе и глядя на далекие дымящиеся вулканы, она положила руки на большой круглый живот. Она была на пике могущества в этом дворце. И в самой глубокой точке отчаяния. Всем и никем одновременно. Королева в золотом коконе, понимающая: как только бабочка вылупится, оболочку безжалостно выбросят.

Иллюзия хрупкого счастья, построенного на лжи, держалась на честном слове. Венетия старалась верить в отведенную роль. Улыбалась речам Мориньи, отвечала на поцелуи Лисистрата, пытаясь убедить себя, что это любовь. Она была актрисой в бесконечном спектакле и иногда почти забывала об этом.

Лисистрат все чаще и надолго отлучался, объясняя это «инспекцией границ» и «укреплением гарнизонов». Объяснения были туманны, но задавать вопросы Венетия не решалась. Она видела, как после его отъездов Моринья часами сидит над картами, как прибывают запыленные гонцы с тревожными лицами. В воздухе пахло войной.

Однажды он вернулся поздно ночью. Венетия не спала, читая у догорающего камина. Дверь распахнулась без стука, и мужчина ворвался внутрь порывом штормового ветра. В дорожной одежде — кожаном дублете и высоких сапогах, покрытых пылью и грязью, — он выглядел темным и взвинченным. В глазах горел холодный злой огонь.

— Лисистрат? — она вскочила, встревоженная его видом. — Что случилось?

Не ответив, он прошел мимо, срывая тяжелые перчатки и швыряя их на стол. Подошел к буфету, плеснул вина и залпом осушил кубок.

Только тогда она заметила. На плече, там, где кожа дублета была разорвана, виднелась свежая глубокая рана. Три параллельные борозды, будто оставленные гигантской когтистой лапой. Кровь запеклась, но вид повреждений пугал.

— Ты ранен! — выдохнула Венетия, бросаясь к нему. Ужас смешался с неподдельной заботой. — Что произошло на границе? Это опасно? Позволь, я позову лекаря…

Она протянула руку, чтобы коснуться плеча, но реакция оказалась мгновенной и страшной.

Маска нежного обожающего любовника слетела в одно мгновение. Резко развернувшись, он перехватил руку Венетии; пальцы сжались на запястье с такой силой, что она вскрикнула от боли.

— Не забивай свою прекрасную голову войной! — прорычал он. Лицо исказилось от ярости, а в темных блестящих глазах, оказавшихся совсем близко, не осталось ни капли нежности — лишь холодная звериная злоба. — Твое дело — сидеть здесь, в тепле и безопасности. Есть, спать и вынашивать моего сына! Больше от тебя ничего не требуется! Поняла⁈

Слова били наотмашь, как пощечины — жестокие, унизительные. Лисистрат отшвырнул ее руку, и Венетия отшатнулась, споткнувшись о ковер и едва устояв на ногах.

Короткая уродливая вспышка осветила все, что до этого скрывалось в полумраке. Глаза открылись. Он не видел в ней советчицу или равного партнера. Не видел даже любимую женщину, о которой нужно заботиться. Перед ним была красивая ценная самка. Собственность, чье единственное предназначение — рожать, а не думать, чувствовать или задавать вопросы.

Испытанное унижение оказалось острее любого страха. В холодности Випсания была хотя бы честность — отстраненность бога, не замечающего муравья. В жестокости Лисистрата сквозила пошлая человеческая тирания хозяина, ставящего на место непокорную рабыню.

Казалось, он тут же осознал, что натворил. Ярость сменилась досадой. Проведя рукой по волосам, мужчина глубоко вздохнул.

— Прости, — произнес он уже другим, более спокойным тоном. — Я устал. На границе… неспокойно. Я не хотел…

Он попытался подойти, обнять, но Венетия отшатнулась, выставив вперед руки.

— Не трогай меня, — прошептала она.

Глядя на него, она видела уже не спасителя, не нежного любовника, а тюремщика. В этот момент она думала лишь о том, что побег из одной клетки привел лишь в другую, еще более тесную и страшную. Иллюзия любви и безопасности рухнула, оставив после себя лишь горький привкус пепла.

После той ночной вспышки хрупкий мир в Багряном Пике рассыпался окончательно. Лисистрат пытался загладить вину — осыпал подарками, был демонстративно нежен, клялся, что это минутная слабость от усталости. Но Венетия больше не верила. Она улыбалась, принимала извинения, позволяла целовать руки, но внутри поселился холод. Пришлось научиться носить маску, как это делали все в проклятом мире драконов.

Напряжение нарастало с каждым днем, и его уже нельзя было скрыть за пышными пирами. Все чаще по ночам, грохоча по мостовой, во дворец прибывали тяжело груженные повозки с оружием и припасами. Запыленные гонцы появлялись и исчезали в любое время суток. По ночам в большом зале проходили военные советы, куда стекались самые суровые военачальники. Лежа в постели, Венетия слышала их приглушенные возбужденные голоса из-за тяжелых дверей. Она не знала, о чем речь, но чувствовала: буря приближается.

На восьмом месяце, когда живот стал таким большим и тяжелым, что передвигаться без помощи слуг стало трудно, произошло событие, превратившее скрытую угрозу в явную.

Однажды днем, во время обязательной прогулки по саду, тишину нарушили шум и грубые крики. К главным воротам отряд черных гвардейцев вел пленного. Руки связаны за спиной, одежда превратилась в лохмотья, лицо разбито и покрыто запекшейся кровью. Но шел он с высоко поднятой головой, и в глазах горела непокорная ненависть.

Венетия остановилась у фонтана. Служанки тут же сбились в круг, пытаясь заслонить госпожу от неприятного зрелища, но она смотрела поверх голов, и сердце сжалось от дурного предчувствия. На обрывках плаща пленного виднелся вышитый символ — золотой дракон, кусающий свой хвост. Уроборос. Знак личной гвардии Випсания.

Это был шпион.

Его вели через двор, и их пути пересеклись. Очевидно, он знал, кто перед ним. Увидев ее — здоровую, беременную, в роскошном платье, — пленник остановился. Стража попыталась грубо толкнуть его вперед, но он уперся ногами и выпрямился.

Мужчина посмотрел ей прямо в глаза. И во взгляде была не мольба, не страх, а чистейшая, обжигающая ненависть.

— Так вот ты где, — прохрипел он сорванным, полным яда голосом. — Наслаждаешься трофеями своего любовника.

Служанки ахнули. Стражник попытался зажать пленнику рот, но тот вырвался и выкрикнул так громко, чтобы слышал весь двор:

— Он взял тебя в жены! Отомстил за твое бесчестие! А ты носишь дитя его врага! Предательница!

Слова ударили как молот. Венетия застыла, лицо стало белым, как мрамор статуи. Она чувствовала, как на нее устремились десятки глаз из окон и галерей.

— Золотой дракон придет за тобой! — продолжал кричать шпион, пока один из гвардейцев не ударил его кулаком в лицо, заставив замолчать. — Он придет за тобой и за выродком в твоем чреве! Он сожжет это проклятое гнездо так же, как сжег твое!

Стража поволокла пленника дальше, но слова уже повисли в воздухе. Они разрушили хрупкий кокон почтения.

Впервые ее предательство было озвучено публично. Громко. Перед всеми.

Венетия стояла, не в силах пошевелиться. Мир сузился до гула в ушах и давления от десятков пар глаз. И в этих взглядах больше не было обожания. Был страх, подозрение. И, хуже всего, была жалость.

Венетия перестала цепляться за иллюзию бытности священным сосудом и будущей матерью-королевой. Она стала причиной грядущей войны. Ходячей мишенью, которая навлечет на дворец гнев и пламя Золотого Ужаса. Кокон лопнул, оставив ее одну, беззащитную, под холодным осуждением нового дома.

Инцидент со шпионом разрушил мир Багряного Пика. Атмосфера стала напряженной, почти враждебной. Венетия чувствовала это кожей. Слуги по-прежнему исполняли приказы, но в движениях появилась нервная поспешность, а в глазах — страх. Придворные при встречах отводили взгляды, поклоны стали формальными, лишенными тепла. Она стала прокаженной. Табу. Живым напоминанием о надвигающейся войне.

Венетия почти не покидала покоев, утопая в апатичном одиночестве. Вечером, когда она сидела у окна, глядя на закат, дверь тихо отворилась. Вошла Моринья.

Она была одна, в простом, но элегантном платье из темного бархата. Сегодня в ней не было властности правительницы — только тревога матери.

— Дитя мое, — мягко произнесла она, садясь рядом. — Я слышала об ужасной сцене в саду. Не слушай бредни этого пса. Он говорил, чтобы посеять раздор.

Взяв холодную руку невестки в горячие ладони, она продолжила:

— Ты не предательница. Ты сделала то, что подсказало сердце. Выбрала любовь, а не холодную клетку. Выбрала жизнь.

Слова были теплыми, полными утешения. Венетия подняла заплаканные глаза, ища поддержки. Моринья улыбнулась — долгой, печальной улыбкой.

— Боишься его, да? Что он придет. Что Золотой Ужас обрушит гнев.

Венетия молча кивнула.

— Не бойся, — голос свекрови стал тише, интимнее, обволакивая, как дурман. — Мы готовы. Сын сильнее, чем думает Випсаний. А я… я ждала этого дня всю жизнь.

Взгляд женщины, устремленный на закат, стал жестким, отстраненным. Она говорила с призраками прошлого.

— Помню день, когда старый Повелитель привел Гекубу. Холодную, высокомерную. Она украла у моего мужа сердце, волю, а потом — трон для своего «золотого щенка». Смотрела на меня как на грязь. Думала, победила.

Хватка на руке Венетии стала болезненной.

— Я видела, как она интриговала, настраивала отца против сыновей. Как праздновала, когда Лисистрат преклонил колено после Войны Крыльев. Я поклялась, что увижу день, когда ее гордыня обратится в прах. Я ждала. Копила силы. Учила сына ненавидеть.

Моринья повернулась, и в темных глазах горел холодный огонь мести. Сочувствие исчезло, уступив место хищному торжеству.

— Этот ребенок, дитя мое, — прошипела она, — не просто наследник. Он — мое правосудие. Моя месть.

Наклонившись, она опалила щеку Венетии горячим дыханием.

— Когда мой внук, носитель Алой крови, сядет на золотой трон Сердца Горы, я лично сожгу каждый гобелен Гекубы. Разобью каждую статую. Мы смоем их высокомерный род с лица земли. А ты, моя дорогая… — палец скользнул по коже, как змея, — ты подаришь мне это сладкое долгожданное оружие.

Венетия сидела, парализованная ужасом. В глазах Мориньи она видела безумную жрицу войны. «Доченька», «спасительница рода» — все это ложь. Она была лишь орудием в вековой вражде двух матерей. А ребенок — молотом, выкованным для сокрушения врага.

Девятый месяц тянулся, как расплавленный свинец. Венетия почти не вставала. Тело стало тяжелым, чужим, огромным, будто она носила в себе не ребенка, а гору. Дитя толкалось сильно, болезненно, словно пытаясь расправить невидимые крылья в тесной темнице. Иногда по ночам она просыпалась от резких ударов, чувствуя то же, что и он — удушье и отчаянное желание вырваться на волю.

Во дворце воцарилась неестественная тишина. Военные приготовления завершились. Больше не грохотали повозки, не скакали гонцы. Лисистрат с военачальниками заперлись в зале советов, проводя дни и ночи над картами. Война стала неизбежностью, ждущей своего часа.

Ночь накануне нападения была особенно тихой. Полная луна, белая, как череп, заливала черные скалы серебристым светом. Дышать было тяжело. С помощью служанки Венетия вышла на балкон.

Прохладный воздух освежил лицо. Опираясь на перила, она смотрела на север. Туда, где за сотнями миль тьмы находилось Сердце Горы. Невидимое, но ощутимое так же явно, как биение сердца ребенка.

К Випсанию больше не было ни любви, ни ненависти — чувства сгорели, оставив пепел трагической связи. Муж, убийца отца, враг и, возможно, отец ребенка. Узел, который не распутать. Думая о нем в ледяном дворце, она впервые не испытывала страха — лишь глухую тоску по тому, чего никогда не будет.

Взгляд скользнул вниз, на город у подножия. Редкие огни в окнах, лай собаки, далекая песня. Люди спали, любили, ссорились, не зная, что их мир висит на волоске. Скоро всему придет конец. Победит Лисистрат — город станет тыловой базой, ведь, помимо Випсания, есть еще два брата. Победит Випсаний — сожжет все дотла, как Трегор.

Венетия стояла в эпицентре бури, которую помогла создать, без союзников. Моринья видела в ней оружие, Лисистрат — трофей, Випсаний — предательницу. Она была одна.

Положив руки на живот, она обняла его, защищая. Только она и дитя внутри. Дитя двух враждующих стихий, золота и огня.

В этой звенящей тишине она почувствовала особенно сильный, резкий толчок. Ребенок словно ответил на ее отчаяние. Венетия вздрогнула и подняла глаза к небу.

Показалось? Или нет?

Далеко, на самой кромке горизонта, где черные пики царапали звезды, мелькнула крошечная вспышка. Не больше искорки, не ярче тусклой звезды. Похожая на метеорит.

Или на далекий отблеск золотой чешуи в свете луны.

Она застыла, вглядываясь в тьму, но больше ничего не было. Лишь холодные звезды и безмолвные горы. Но в сердце она знала.

Он уже летит.