Жена двух драконов

Глава 15 Выбор без выбора

Дни после визита Элкмены превратились в серое, безвкусное месиво. Венетия существовала в оцепенении, блуждая по роскошным покоям, словно призрак по фамильному склепу. Надежды не осталось — ее место заняла глухая апатия и уверенность в грядущем забвении. Новость о четвертой жене перестала быть ядовитым уколом, превратившись в фон, в монотонный гул, под который теперь текла жизнь. Отработанный материал. Списанный актив. Будущее виделось медленным унизительным угасанием в тени новой, молодой и, несомненно, плодовитой фаворитки.

Мысль о Лисистрате стала навязчивой идеей, единственной яркой точкой в сером мареве. Она напоминала зудящую рану: касаться больно, но не трогать невозможно. Образ — теплые руки, сочувствующий взгляд, алые крылья на фоне заката — преследовал Венетию. Он был ее единственным утешением и величайшим ужасом.

Каждый день она вела с собой изнурительную молчаливую войну.

Утром, едва проснувшись, твердила: «Я не пойду». Идти на плато — безумие, самоубийство. Что, если стража заметит? Если это ловушка? Или он просто играл с ней, а теперь забыл? Мысль о том, чтобы прийти на пустое, продуваемое ветрами место и стоять там в одиночестве, была невыносима. Нет, она примет судьбу с достоинством. Будет сидеть в покоях и тихо угасать.

К полудню решимость таяла. Венетия бродила по комнате, и каждый предмет кричал о ее ничтожестве. Шелковое платье, которое больше не надеть на пир; лютня, к которой она не прикасалась неделями. Глядя в окно на проплывающие внизу облака, она думала о другом мире. Там, на плато, на мгновение забрезжил другой путь, где она была просто женщиной, а Лисистрат — мужчиной, дарившим тепло.

Вечером, когда сгущались тени и одиночество становилось физически ощутимым, борьба прекращалась. Желание увидеть его, услышать голос стало невыносимым, как жажда. Она лгала себе, что идет не за ним, а просто подышать, побыть в тишине, уйти от давящих стен. Но правда была очевидна: она шла к нему.

Венетия искала не любви — эта роскошь ей больше не по карману. Она искала единственного человека в мире, который видел в ней личность. Того, кто смотрел без оценки и холодного расчета. Он был ее ядом и лекарством одновременно, и она, как отчаявшийся больной, тянулась к запретной дозе.

На третий день, когда сумерки окрасили небо в фиолетовые тона, она не выдержала. Накинув темный плащ, выскользнула из покоев и, не оглядываясь, пошла знакомой тропой. Она шла навстречу судьбе, не зная, принесет та спасение или гибель. Но оставаться во дворце, в этом склепе ожидания, было невозможно. Любая определенность лучше медленной смерти.

Плато встретило ее пустотой.

Сердце, колотившееся в предвкушении, упало и разбилось о холодные камни. Лисистрата не было. Ветер выл тоскливую песню, гоняя по камню льдинки; облака внизу клубились серым морем. Место было тем же, но теперь оно казалось мертвым, лишенным тайного напряжения.

Венетия почувствовала себя унизительно глупой. Чего она ждала? Что он будет дежурить здесь каждый вечер? Он дракон, князь, воин. У него свои дела и интриги. А она — лишь мимолетное развлечение, игрушка, которую попробовали и отбросили.

Медленно подойдя к краю, она опустилась на плоский валун, служивший им скамьей. Не села на край, как он, а поджала ноги и плотнее закуталась в плащ, защищаясь не столько от холода, сколько от одиночества.

Вот оно, будущее. Сидеть на краю мира и ждать чуда, которое никогда не произойдет.

Время потеряло счет. Мысли текли лениво, как замерзающая река. Она думала об отце, но его образ стерся. Думала о Випсании, не чувствуя ни ненависти, ни отвращения — лишь пустоту. Думала о четвертой жене: красивой, смуглой, смеющейся. Представляла, как та родит сына-дракона, и весь дворец будет праздновать, а забытая Венетия будет смотреть на это из окна.

Впервые за долгое время она позволила себе просто чувствовать. Не бороться, не надеяться. Просто сидеть и впитывать космическое одиночество. И в этом пришло странное, горькое умиротворение. Она достигла дна. Ниже падать некуда.

— Я знал, что ты придешь.

Голос раздался прямо за спиной. Тихий, глубокий, до боли знакомый. Он не напугал. В ее состоянии уже ничто не могло напугать. Венетия даже не вздрогнула, лишь медленно повернула голову.

Он стоял там, прислонившись к скале, скрестив руки на груди. Появился бесшумно, как тень. Сколько он там стоял? Наблюдал за ее тихим отчаянием?

Лисистрат подошел и сел рядом. Не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, но достаточно, чтобы она почувствовала исходящее от него тепло.

Он не спрашивал, что случилось. Не задавал глупых вопросов. Он и так все знал — слухи во дворце драконов летали быстрее ветра. Он видел осунувшееся лицо, темные круги под глазами, пустоту во взгляде.

— Они несправедливы к тебе, — произнес он просто, глядя не на нее, а на облака внизу.

Фраза, лишенная всякой аффектации, пробила ледяную корку апатии. Слезы, казавшиеся иссякшими, вновь наполнили глаза.

— Это не несправедливость, — прошептала Венетия голосом, хриплым от молчания. — Это… порядок вещей. Я не смогла. Теперь придет та, что сможет.

Мужчина молчал, давая выговориться. Его присутствие — теплое, понимающее — было именно тем, что требовалось. Не жалость, не страстные утешения, а тихое знание: она не одна. Есть живое существо во вселенной, которое видит ее боль и не считает справедливым наказанием.

Лисистрат повернулся. В темных глазах плескалась такая нежность, что сердце болезненно сжалось. Он был здесь. Он пришел. Он ждал. И в этот момент Венетия поняла, что пропала — окончательно и бесповоротно.

Во взгляде незнакомца смешались ласка, гнев и глубокая затаенная боль, будто ее унижение было его собственным. Медленно, почти трепетно он протянул руку и стер со щеки одинокую слезу. Пальцы были теплыми и чуть шершавыми — простое человеческое прикосновение, подобное разряду тока.

— Порядок вещей? — переспросил он тихо, и в голосе завибрировали низкие ноты сдерживаемой ярости. — Нет, Венетия. Это не порядок. Это извращение. Закон ледяной темницы, где чувства считают слабостью, а жизнь — данностью.

Он взял ее холодные ладони в свои и крепко сжал, согревая.

— Муж смотрит на тебя и видит лишь увядающий цветок в хрустальном саду. Цветок, не давший плода, который скоро заменят новым, более ярким. А я… — он подался вперед, дыхание коснулось лица, — я смотрю и вижу живое, настоящее пламя, которое эти ледяные стены пытаются загасить. Пламя, способное согреть целое королевство, если позволить ему гореть.

Голос звучал как музыка — не громкая и торжественная, как трубный глас во дворце, а тихая, интимная, проникающая в душу. Каждое слово было подобрано, чтобы исцелять и соблазнять одновременно.

— Он дал тебе клетку. Роскошную, сверкающую, выкованную из золота и льда. И в этой клетке сердце медленно замерзает. Ты ведь чувствуешь это? Каждый день льда внутри становится больше. — Лисистрат замолчал на мгновение, давая осознать правдивость слов. — А я хочу построить для тебя королевство. Не клетку. Королевство из живого огня и теплого южного камня. Место, где ты будешь не увядать в тени, а править под солнцем.

Перед внутренним взором вставали картины: не холодные симметричные залы Сердца Горы, а залитые светом террасы, увитые виноградом; не безмолвные слуги, а смеющиеся живые люди. Мир, которого она была лишена.

— В его мире ты — третья. Скоро станешь четвертой. А потом, когда придут пятая и шестая, превратишься в тень, в призрак, бродящий по коридорам забвения. — Шепот стал еще ближе. — В моем мире ты будешь единственной.

Слово «единственной» ударило как молния. Это было все, чего она желала и в чем ей было отказано.

— Я не ищу сосуд для крови, — продолжал он, и глаза горели темным гипнотическим огнем. — Я ищу женщину, чья душа будет гореть в унисон с моей. Не послушную самку. Королеву.

Отпустив одну руку, он нежно коснулся щеки, поглаживая кожу большим пальцем.

— Я люблю тебя, Венетия. Не за красоту, хотя ты прекраснее рассвета. Не за знатность, хотя в тебе больше достоинства, чем во всех этих ледяных статуях. Я люблю тебя за огонь, который увидел в первый день. За смелость. За боль. Я хочу забрать эту боль. Хочу дать корону, которую ты заслуживаешь. Будь моей. Не одной из… а единственной.

Он закончил. Это было не просто признание — обещание. Спасения, власти, уважения. Он предлагал все то, чего лишил Випсаний. Другой мир — теплый, живой, созданный для нее одной. И в этот момент, одурманенная словами и близостью, Венетия поверила, что красный змей — ее истинное спасение.

Слезы текли по щекам — уже не горя, а облегчения и надежды. Каждое слово было ключом, отпиравшим цепи на душе. Единственная. Королева. Не сосуд, а пламя. Он видел ее, понимал, хотел ее саму.

Это было все, о чем она могла мечтать. Спасение. Выход. Любовь, о которой читала в книгах, но никогда не надеялась испытать. Он протягивал руку, чтобы вытащить из ледяной могилы. И она почти ухватилась за нее.

Губы приоткрылись, чтобы произнести «да». Одно слово, которое изменило бы все. Она смотрела в темные, полные ожидания глаза, где отражалось ее собственное лицо, преображенное надеждой.

Но в последний момент, когда спасение было так близко, что его можно коснуться, внутри что-то сломалось. Что-то холодное, гордое и упрямое, впитанное с молоком матери и отточенное годами жизни дочери правителя, подняло голову.

— Я… я не могу, — прошептала Венетия, пораженная звуком собственного голоса. Она не понимала, почему сказала это. Отвела взгляд, не в силах смотреть в глаза мужчине, и уставилась на свои руки в его ладонях.

— Я дала клятву. — Голос был слаб, но в нем зазвучали ноты самооправдания. — Он мой муж. Какой бы он ни был — холодный, жестокий — я его жена. Я ношу его имя. Это мой долг.

Это была ложь, и она знала это. Благородная красивая ложь, прикрывающая истинные, уродливые причины отказа.

Лисистрат не поверил ни на секунду. Он горько, почти зло усмехнулся, и его хватка на ее руках стала жесткой.

— Муж? Клятва? — в его голосе зашипел лед. — Он нарушил все клятвы в тот миг, когда предпочел закон жестокости сердцу жены! Он растоптал твой долг, когда сжег твой дом и убил отца! Он готовит тебе замену, как изношенному платью, а ты смеешь говорить о долге перед ним?

Слова были безжалостны. Они били точно в цель, срывая маску благородства. Венетия вздрогнула, как от удара; самообладание рухнуло, обнажив истинную, уязвленную причину отказа.

Она вырвала руки из его ладоней и вскочила на ноги.

— Здесь… — голос дрожал от сдерживаемой ярости и унижения, палец указал на камень под ногами. — Здесь я жена Повелителя Гор! Пусть третья, пусть забытая, пусть скоро четвертая! Но мое имя уже вписано в историю этого места! Меня принес сюда золотой дракон! А с тобой… — она смерила мужчину презрительным взглядом. — Кем я буду с тобой⁈

Голос сорвался на крик:

— Трофеем⁈ Беглой женой, которую ты отбил у ненавистного брата⁈ Диковинкой, которую будешь с гордостью показывать вассалам, шепча на ухо: «Смотрите, я украл игрушку у самого Випсания»? Я не стану доказательством твоей победы! Я не буду призом!

Она задыхалась от собственных слов, от яда гордыни, оказавшегося сильнее жажды спасения. Лучше быть забытой королевой в замке мужа, чем главным сокровищем в коллекции его врага.

К этому добавилось нечто темное и фатальное — отголосок страшного видения у Сердца Горы.

— Моя судьба… — прошептала она, обращаясь уже больше к себе, взгляд стал отсутствующим. — Она связана с этой горой. С этой кровью… золотой и алой… Я видела… Я не могу сбежать.

Венетия замолчала, опустошенная собственной вспышкой. Она сама не до конца понимала, почему отказалась от рая ради ада, но знала одно: уйти — значит признать себя трофеем, признать поражение. Остаться — значит сохранить хотя бы призрак статуса.

Слова повисли в разреженном воздухе. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на него, ожидая… чего? Разочарования? Уговоров? Печального прощания?

Но увидела иное.

Лицо Лисистрата изменилось. Это была не плавная перемена настроения, а мгновенная пугающая трансформация. Нежность, теплота, сочувствие — все смыло ледяной волной. Маска спала, и под ней проступил оскал хищника, которому только что плюнули в морду.

Темные глаза, мгновение назад казавшиеся бездонными озерами тепла, вспыхнули яростным багровым огнем. Скулы заострились, губы сжались в тонкую жестокую линию. Он смотрел на нее не как на любимую женщину, а как на непокорную вещь, посмевшую высказать свою волю.

Для него, могущественного дракона, принца крови, это было немыслимое оскорбление. Он, Алый Змей, унизился, открыв сердце. Предложил все — любовь, корону, защиту, имя. А она предпочла унизительное существование в тени его проклятого брата. Выбрала золотую клетку вместо алого неба.

— Выбор? — прошипел он. Голос потерял бархатистость, став резким, скрежещущим, как металл о камень. Мужчина сделал шаг вперед, и Венетия инстинктивно отступила, впервые по-настоящему испугавшись. — Ты думаешь, у тебя есть выбор?

Он рассмеялся — коротким, злым, лающим смехом без тени веселья.

— Твой выбор был сделан в тот миг, когда ты ответила на поцелуй и кричала в моих объятиях. Ты сама сделала его, Венетия. Ты моя.

Он сделал еще один шаг, загоняя ее к самому краю. Она уперлась спиной в холодный шершавый камень, идти дальше было некуда.

— Ты моя по праву страсти, которую не нашла в его ледяной постели, — продолжал он, нависая над ней. Глаза горели, как два раскаленных угля. — Ты моя по праву крови, которую мы смешали. И ты пойдешь со мной, хочешь того или нет.

— Нет! — выкрикнула она, пытаясь оттолкнуть его, но он с легкостью перехватил запястья. Хватка была железной, болезненной.

— Ты говоришь о статусе? О гордости? — он злобно усмехнулся, лицо оказалось совсем близко. — Я дам тебе статус! Ты станешь причиной войны, которая сожжет этот мир! Твое имя будут проклинать и воспевать веками! Разве не о такой великой судьбе ты грезила в своей золотой тюрьме?

Он больше не был нежным любовником или спасителем. Он был тем, кем являлся на самом деле — драконом. Яростным, собственническим, не терпящим отказа. Он видел в ней не женщину, а свою собственность. И ее отказ воспринял не как личный выбор, а как бунт, который должен быть подавлен.

— Я не просил тебя, Венетия, — голос упал до угрожающего шепота. — Я предлагал. Но ты отвергла мою доброту. Значит, теперь будет приказ.

Время слов кончилось. Началось время действия.

— Нет! Пусти! — закричала Венетия, вырываясь, но сопротивление было жалким. Она билась, словно сломанная ветка в железных тисках.

Крик, полный ужаса, подхватил ветер и унес в бездну. Вокруг ни души, никто не услышит и не спасет. Только край мира и существо, которому она сама открыла путь.

Лисистрат дернул ее на себя — резко, грубо отрывая от скалы. Не стал тащить, а подхватил на руки одним плавным, хищным движением. Венетия оказалась прижатой к груди дракона, ноги повисли в воздухе. Она колотила кулаками по плечам мужчины, но он, казалось, даже не замечал ударов.

— Ты пойдешь со мной, Венетия! — прорычал он ей в лицо, и в горячем дыхании снова пахнуло диким зверем. — Ты будешь моей королевой. Матерью моих детей. Ты будешь моей, даже если придется запереть тебя в самой высокой башне и приковать цепями из чистого золота!

Лицо, искаженное яростью, перестало быть человеческим. В темных глазах полыхало алое пламя. Это был монстр, способный на все.

Время на мольбы истекло. Крепко прижав добычу одной рукой, он без колебаний развернулся и шагнул в пропасть.

Мир исчез.

Бесконечное мгновение падения. Ледяной ветер вышиб воздух из легких, оглушил, ослепил. Крик застрял в горле беззвучным спазмом. Земля, небо, скалы — все смешалось в смазанный вихрь. Венетия зажмурилась, ожидая удара и конца.

Но вместо удара ее окутал жар.

Сквозь сомкнутые веки пробилась ослепительная алая вспышка. Тело, державшее ее, содрогнулось, меняясь с чудовищной скоростью. Щека ощутила, как твердеет человеческая плоть, покрываясь чешуей, как расширяется грудная клетка, превращаясь в исполинский панцирь.

Она открыла глаза.

Падение прекратилось — начался полет. Венетия висела в воздухе, прижатая к огромной, пышущей жаром груди, покрытой багровой броней. Ее удерживала не рука, а гигантский когтистый палец. Далеко внизу проносился серый океан облаков. Воздух вокруг свистел и ревел, рассекаемый мощными взмахами.

Подняв голову, она увидела над собой склоненную, увенчанную рогами морду красного дракона. Он летел, устремив взгляд на юг, унося ее прочь — от Сердца Горы, от Випсания, от жалкой, но привычной жизни.

Отчаянный крик наконец вырвался наружу, но оказался лишь жалким писком на фоне гула, исходящего из груди чудовища. Пленница снова. Одна клетка сменилась другой — алой, еще более страшной и неизвестной. В этот миг, уносимая в когтях зверя, которого выбрала сама, Венетия осознала глубину своего падения.

Выбора не было. Его никогда не было.

— Нет! Пусти меня! — закричала она, вырываясь, но попытки были жалкими и бесполезными против его железной хватки. Он был силой природы, а она — лишь сломанной веткой на его пути.

Крик, полный ужаса и отчаяния, подхватил ветер и унес в бездну, не оставив и следа. Здесь не было никого, кто мог бы услышать и спасти: она была одна на краю мира, во власти существа, которое сама впустила в свою душу.