Жена двух драконов

Глава 20 Последнее дыхание

Сознание возвращалось, просачиваясь сквозь вату небытия тонкими болезненными иглами. Сначала пришла тупая боль, разлившаяся по телу, словно кости превратились в осколки стекла. Затем — тяжесть. Сокрушающая, удушающая тяжесть горы, давящая на грудь, спину и ноги. И наконец, когда Венетия попыталась открыть глаза, тьма никуда не исчезла. Не ночной мрак, где можно различить контуры, а плотная тьма гробницы. Она забивалась в рот и нос, пахла сырой землей, пылью и кровью.

Венетия была жива. Но погребена заживо.

Память вернулась рваными вспышками: крики, грохот, летящая каменная плита, отчаянный рывок, чтобы прикрыть живот. Она попыталась пошевелиться, но тело не подчинилось. Правая рука придавлена, левая прижата к животу, ноги завалены острыми обломками. Каким-то чудом огромная плита рухнула под углом, оперевшись на стену и создав крошечный карман, спасший от мгновенной смерти.

— Помогите… — вместо крика из горла вырвался тихий сиплый хрип. Сдавленные легкие отказывались нормально вдыхать.

Вокруг стояла мертвая, противоестественная тишина, наступившая после апокалипсиса. Прислушавшись, она уловила далекий затихающий стон. А потом — ничего. Только скрип оседающих камней, устраивающихся поудобнее на ее могиле.

Ужас сменился ледяным отчаянием. Никто ее не найдет. Никто не будет искать. Смерть придет от удушья, жажды или под тяжестью оседающих глыб.

И тут она вспомнила. Ребенок.

Сосредоточив угасающее сознание на ощущениях в животе, Венетия попыталась уловить движение, жизнь. Но в ответ была тишина. Он замер. И этот страх — не за себя, а за него — оказался страшнее самой смерти.

Время потеряло смысл. Минуты или часы? Она проваливалась в вязкую дрему кошмаров и приходила в себя, заново осознавая ужас положения. Борьба кончилась. Она почти сдалась, позволяя тьме забрать ее.

И тогда, когда дыхание почти прервалось, она почувствовала низкую, едва уловимую дрожь, прошедшую сквозь камень и отозвавшуюся в костях. Бред? Агония? Но вибрация повторилась. А за ней пришел звук.

Низкий, скребущий гул снаружи. Не оседание камней, не стон раненого. Звук был целенаправленным. Кто-то… или что-то… разгребало завал.

Похороненная надежда вспыхнула с такой неистовой силой, что Венетия зарыдала беззвучно и судорожно. Кто это? Выжившие? Стража? Моринья?

Скрежет становился громче. Кто-то сдвигал гигантские валуны, неподъемные для человека. Кто бы это ни был, он обладал огромной силой. Надежда смешалась с суеверным ужасом: спаситель или палач, пришедший добить выживших? Затаившись, она слушала приближение судьбы.

Звук стал ближе. Прямо над головой гигантские блоки терлись друг о друга с визгом. Венетия зажмурилась, вжавшись в пол, ожидая, что потревоженная гора рухнет и раздавит ее окончательно. Ждала последнего удара.

Но вместо этого в непроглядной тьме над головой появилась тонкая, как волос, трещина. И из нее пробился луч. Не бледный свет утра, не багровый отсвет пожара — чистый, теплый, золотой. Он пульсировал в такт низкому гулу, который теперь ощущался всем телом.

Трещина расширялась с сухим треском. Паутина света разрасталась на потолке темницы.

Раздался грохот. Каменная плита, едва не убившая ее, сдвинулась и рухнула в сторону. В пролом хлынул ослепительный, божественный свет, ударив по привыкшим к темноте глазам. Вскрикнув от боли, Венетия зажмурилась, а когда смогла смотреть, увидела то, от чего помутился разум.

В пролом, отбрасывая обломки, просунулся гигантский изогнутый коготь, покрытый золотой чешуей, с черным обсидиановым острием.

Затаив дыхание, она смотрела, как появляется второй коготь, третий. Они двигались не с яростью, а с невероятной осторожностью. Не рвали, а бережно разбирали темницу, расширяя проход.

Наконец отверстие стало достаточно большим. Золотые пальцы исчезли. И в пролом, заслонив свет, заглянула огромная, увенчанная рогами, сияющая золотом голова дракона.

Випсаний. Он нашел ее.

Венетия смотрела в гигантский, размером со щит, глаз. Он был так близко, что в нем отражалось ее крошечное лицо. Вертикальный зрачок медленно сужался, фокусируясь. Горячее дыхание пахло кровью и смертью.

В этот миг исчез страх. Исчезла ненависть. Не осталось даже удивления — лишь пустота и один немой вопрос, застывший в сознании при взгляде в глаза чудовищу, пришедшему вытащить ее из могилы: «Зачем?»

В тишине, нарушаемой лишь тяжелым хриплым дыханием, Венетия начала различать детали, превращавшие величественный ужас облика мужа в трагедию.

Он был чудовищно ранен. Перед ней лежал не безупречный бог войны, явившийся в покои, а умирающий воин, вернувшийся с последней битвы. Великолепная золотая чешуя, казавшаяся неуязвимой, во многих местах была содрана до мяса. На шее и плечах зияли глубокие борозды — следы когтей Лисистрата, — из которых сочилась густая, почти черная драконья кровь. Она медленно стекала по золотым пластинам, и этот контраст алого и золотого был невыносимо прекрасен и ужасен.

Одно из могучих крыльев было сломано: оно висело под неестественным углом, кожистая перепонка превратилась в лохмотья, наружу торчал острый обломок белой кости. Из приоткрытой пасти вместе с клубами дыма капала кровь, образуя на камнях шипящую лужицу. Он победил. Но победа стоила жизни.

Однако страшнее ран был глаз. Тот самый золотой взор — холодный, безразличный, божественно-отстраненный — изменился. Теперь его затягивала пелена боли, а в глубине не было ни ярости, ни триумфа. Там плескалась бесконечная усталость существа, дошедшего до предела вечной битвы.

И еще кое-что. То, чего Венетия никогда не видела в нем прежде, ни в облике человека, ни в облике зверя. Раскаяние. Сожаление. Не вина — существа вроде него не знают вины, — но глубокая трагическая скорбь о том, что все случилось именно так. В его взгляде читался немой вопрос: «Стоило ли оно того?»

Випсаний не мог говорить. Он издал тихий низкий рокот, от которого задрожал воздух в тесной пещере. Не угроза и не приказ, а слабый, почти жалобный зов.

Медленно, с невероятной осторожностью, чтобы не обрушить свод, он протянул один-единственный коготь — тот самый, что мог бы пронзить жену насквозь. Подцепив тяжелую плиту, прижимавшую ее ноги, дракон не отбросил камень, а поднял его плавно и аккуратно положил в стороне, словно это было хрупкое стекло.

Ноги освободились. Она была спасена.

Взгляд зверя снова обратился к ней, и в нем мелькнуло беспокойство. Он опустил голову, огромная ноздря зависла у самого живота, втягивая воздух. Он проверял, жив ли тот, ради кого, возможно, и была затеяна эта война.

Лежа в пыли и собственной крови, глядя на умирающее божество, Венетия почувствовала, как испаряются отвращение и страх. Их смыло волной иного, мощного чувства. Не любви — жалости. Безмерной жалости к одинокому правителю, который выиграл войну, но потерял все остальное. И который в свой последний час пришел не на трон, а в эту темную дыру — спасать ту, что его предала.

Убедившись, что дитя живо, он медленно отстранился. В глазах мелькнуло облегчение. Издав тот же тихий рокочущий звук, дракон осторожно подтолкнул ее мордой к свету, к выходу.

Шатаясь, Венетия поднялась. Тело было одной сплошной раной, но боли она не чувствовала. Двигаясь как во сне, ведомая безмолвным приказом, она выбралась из каменной могилы на поверхность.

Теперь она стояла посреди руин того, что еще несколько часов назад было главным тронным залом. Сквозь гигантскую дыру в потолке виднелось бледное предрассветное небо. Вокруг громоздились горы камней, перемешанных с обломками мебели и лоскутами гобеленов. Кое-где еще тлели балки, испуская едкий дым. Воздух был пропитан гарью, пылью и смертью. Повсюду в неестественных позах лежали тела стражников и придворных.

Взгляд метнулся через хаос разрушения и нашел его. В центре двора, на месте фонтана, лежало гигантское неподвижное тело. Алая чешуя потускнела под слоем пыли. Шея была неестественно вывернута, а из раскрытой пасти вывалился почерневший язык.

Лисистрат был мертв.

Венетия замерла, глядя на тело любовника, но не почувствовала ничего. Ни горя, ни злорадства. Лишь глухую ледяную пустоту. Он был частью кошмара, и теперь кошмар закончился.

За спиной раздался тяжелый скрежещущий стон.

Обернувшись, она увидела, как Випсаний пытается выбраться из пролома. Но силы оставили его. С глухим вздохом, вырвавшимся из недр горы, он рухнул на бок. Огромное тело ударилось о камни, подняв облако пыли. Дыхание стало громким, хриплым, прерывистым. Он умирал.

Он истратил последние капли божественной силы не на то, чтобы улететь или исцелиться, а чтобы найти ее.

Забыв о боли и страхе, Венетия бросилась к мужу. Спотыкаясь об обломки, она подбежала и опустилась на колени у огромной неподвижной головы. Она больше не боялась. Она не видела перед собой монстра. Это был ее муж.

— Випсаний… — прошептала она.

Дрожащая рука легла на золотую чешую рядом с глазом, который все еще смотрел на нее. Поверхность была прохладной — огонь внутри угасал.

Он не закрывал глаз. В мутнеющем взоре, как в зеркале, читалось то, что он никогда не умел сказать. Невысказанное признание ее силы и упрямства, которое он, возможно, не хотел замечать, но не мог не уважать. Глубокое, безмерное сожаление — не о сожженном городе, нет, он был выше этого, — а о жестокости своей природы, о пропасти, что всегда лежала между ними. И в самой глубине золотого зрачка, в последней угасающей искорке, Венетии почудилась тень той самой человеческой любви, которая для существа вроде него была лишь непозволительной, смертельной слабостью.

Гладя остывающую морду, она плакала беззвучно и горячо. Это были слезы не страха, не жалости — слезы скорби. Глубокой вселенской скорби о трагической, могущественной жизни, закончившейся здесь, на руинах, в одиночестве.

В этот миг, перед лицом вечности, она простила ему всё. Его унижения, холодность и даже Трегор. Потому что в последний час он показал истинную суть: не тиран, не бог, а трагический король, закованный в броню долга, который в конце выбрал не власть и не месть, а ее.

Громадное тело содрогнулось в последний раз. Из пасти вырвалось тихое облачко пара — последний вздох, тут же растаявший в холодном воздухе. Великий золотой глаз медленно подернулся пеленой и застыл навсегда.

Он умер.

Венетия осталась сидеть на коленях, прижимая ладонь к чешуе. Золотой Ужас. Повелитель Гор. Ее муж мертв.

Рассвет занимался на востоке, и бледные лучи пробивались сквозь пролом в потолке, освещая апокалипсис. Ни рева, ни криков. Лишь треск догорающих балок и редкие затихающие стоны раненых.

Она не двигалась, чувствуя, как холод металла проникает в тело, замораживая кровь. Мир перестал существовать. Был только этот момент пустоты.

Взгляд скользил по двум мертвым телам. Золотому и Алому. Два брата. Два бога. Два ее мужчины. Один — муж, повелитель, убийца и спаситель. Другой — любовник, искуситель, тюремщик. Оба мертвы. Война двух братьев закончилась здесь взаимным уничтожением.

Венетия сидела посреди руин чужого дома, который так и не стал родным. Вдова двух драконов. Предательница и спасенная. Никто. У нее больше не было ни цели, ни будущего, ни даже прошлого, которое сожгли дотла.

Хотелось закрыть глаза и позволить пустоте поглотить и ее. Исчезнуть, раствориться в сером утреннем пепле.

Но тут тело напомнило о себе.

Сначала Венетия ощутила тянущий спазм внизу живота. Она не обратила на него внимания, приняв за отголосок падения. Но спазм повторился — сильнее, острее. А за ним пришла боль.

Острая, режущая, ни на что не похожая. Она вырвала из оцепенения, заставив выпрямиться и вскрикнуть. Это была не боль от ушибов. Первая схватка.

Шок битвы, ужас погребения, смерть Випсания — все это запустило необратимый механизм. Тело, хранившее плод, решило: пора. Здесь. Сейчас. Посреди смерти.

Она вскрикнула снова, громче, сгибаясь пополам и инстинктивно обхватывая огромный живот. Боль нахлынула новой волной, перехватывая дыхание. Крик, полный отчаяния, разнесся над руинами.

Из-за нагромождения камней, спотыкаясь, начали появляться выжившие. Служанки в изорванных платьях, с черными от копоти лицами. Пара гвардейцев, поддерживающих раненого товарища. И Моринья.

Мать Красного Змея была жива. Роскошное платье превратилось в лохмотья, волосы растрепались, на щеке кровоточил глубокий порез. Но она стояла на ногах. Медленно она обвела взглядом поле битвы: тело мертвого сына, тело ненавистного убийцы. И Венетию, корчащуюся на земле.

На мгновение лицо Мориньи исказилось от невыразимого горя. Все, ради чего она жила, рухнуло. Сын мертв. Месть не свершилась. Конец.

Но затем взгляд упал на живот невестки. На то, как она сгибается от схватки. И в обезумевших глазах на долю секунды вспыхнул новый безумный огонь.

Ненависть к убийце сына угасла вместе с его жизнью. Но надежда на внука, на продолжение Алой крови, новое оружие родилась вновь, прямо посреди пепелища.

Она бросилась к Венетии. Лицо, еще мгновение назад бывшее маской скорби, исказилось отчаянной, хищной решимостью.

— Ребенок… — прохрипела она, расталкивая служанок. — Ребенок рождается! Помогите ей! Немедленно!

Над руинами пронесся крик Венетии, сливаясь с первыми лучами восходящего солнца.