Жена двух драконов

Глава 19 Месть золотого дракона

Глубокая ночь — та самая, когда сон беспокоен, а страхи выходят на охоту. Венетия не спала. Сидя в глубоком кресле у тлеющего камина и кутаясь в меховой плед, она вслушивалась в тишину. Раздувшееся за девять месяцев тело ныло, а ребенок внутри ворочался сильно и тревожно, словно чувствуя напряжение, пропитавшее воздух Багряного Пика.

В последние дни тишина во дворце изменилась, став похожей на натянутую тетиву. Лисистрат почти не появлялся, пропадая в зале советов. Даже деятельная Моринья замкнулась в себе. Война стояла у ворот.

Внезапно в полной тишине раздался стук.

Тихий, неуверенный — сначала Венетия решила, что послышалось. Треск полена или удар ветра в ставни. Но звук повторился: три быстрых царапающих удара в массивную дверь. Так стучит не гвардеец и не слуга с поручением, а тот, кто смертельно боится быть услышанным.

Сердце пропустило удар. Тайный визитер в такой час мог означать только беду. С трудом опираясь на подлокотники, она поднялась.

— Кто там? — голос прозвучал слабо и испуганно.

В ответ — тишина, а затем едва слышный женский шепот:

— Госпожа… это я, Аглая…

Одна из новых служанок, молоденькая и пугливая девушка из местной знати. Венетия отодвинула тяжелый засов. В щели появилось испуганное лицо: ночная сорочка, растрепанные волосы.

— Госпожа, умоляю, откройте, — шепот срывался на панику. — Там… внизу… у черного хода…

Аглая схватила хозяйку за руку ледяной влажной ладонью.

— Там девушка. Ее привел стражник с северного поста… Она еле жива, в крови и лохмотьях… Но твердит только одно — ваше имя. Говорит, что должна увидеть Венетию.

Предчувствие, острое, как ледяной клинок, вонзилось в сердце. Она знала только одну девушку, способную пройти через горы, чтобы найти ее.

— Веди, — голос стал твердым.

Не тратя времени на одежду, лишь плотнее запахнув плед, Венетия двинулась следом за дрожащим огоньком масляной лампы. Они миновали спящие парадные залы и свернули в узкие служебные коридоры. Винтовые лестницы уводили все глубже; воздух становился сырым, пах плесенью и затхлостью. Наконец они оказались в подвале, у небольшого, окованного железом хода, используемого для выноса мусора.

В тусклом свете факела у стены застыл суровый гвардеец. А у его ног, на грязном каменном полу, лежала фигура, похожая на бесформенную груду рваного тряпья, из которой торчали худые, исцарапанные конечности.

Венетия подошла ближе. Аглая подняла лампу, и свет упал на лицо лежащей. Это была Лидия.

Разум отказывался верить глазам. Та Лидия, которую помнила Венетия — серьезная, сдержанная, с гладкой кожей и ясным взглядом, — не имела ничего общего с существом на полу.

Перед ней лежала иссохшая старуха, хотя девушке не было и семнадцати. Лицо превратилось в обтянутый серой потрескавшейся кожей череп. Щеки ввалились, глаза запали в темные глазницы, губы почернели от запёкшейся крови. Волосы сбились в грязный колтун с сухими листьями и колючками. Дорожное платье истлело до лохмотьев, а босые ноги были стерты до кости, превратившись в сплошное кровавое месиво.

Она дышала — мелко, хрипло, со свистом. С каждым вздохом хрупкое тело содрогалось.

— Лидия… — выдохнула Венетия с невыносимой болью.

Забыв о платье и своем положении, она опустилась на колени. Осторожно, боясь причинить боль, приподняла голову девушки и уложила себе на колени.

Услышав голос хозяйки, Лидия открыла глаза. Мутные, затянутые пеленой страдания, они на мгновение прояснились огоньком узнавания. Попытка улыбнуться обернулась жалкой гримасой боли.

— Госпожа… — прохрипела она, и звук напомнил шелест сухих листьев. — Я… дошла…

— Молчи, не говори! — Венетия оглянулась на Аглаю и стражника, пытаясь унять дрожь. — Лекаря! Немедленно! Воды!

Но Лидия слабо качнула головой, и это движение стоило ей последних сил.

— Поздно… госпожа… — в уголке рта запузырилась кровь. — Поздно… Слушайте…

Венетия склонилась ниже, почти касаясь ухом губ умирающей, боясь пропустить хоть слово.

— Я бежала… месяц назад, — говорила она, задыхаясь, каждое слово было пыткой. — Я знала… что это он… красный… Во дворце… начался ад…

Она закашлялась, и ее тело выгнулось дугой. Венетия беспомощно гладила ее по спутанным волосам, слезы капали с ее щек на иссохшее лицо Лидии.

— Латона… — выдохнула Лидия, собравшись с силами. — Старшая жена… Она все знала. У нее повсюду глаза… Она провела свое… расследование… Узнала о ваших встречах… о нем…

Венетия замерла. Конечно. Хитрая, молчаливая Латона.

— Она пошла к Повелителю… — продолжала Лидия, ее голос становился все тише, превращаясь в шепот. — Но она не просто… донесла… Она солгала, госпожа… Она все… приукрасила…

Взгляд Лидии на мгновение прояснился, в нем вспыхнула ярость.

— Она сказала… что вы сбежали добровольно… Что вы с самого начала… были его шпионкой… Что вы смеялись над Повелителем… за его спиной… А ребенок… — она сделала судорожный вдох, — она поклялась, что ребенок — это бастард, зачатый в насмешку… чтобы унизить Золотой род…

Мир вокруг Венетии сузился до этого ужасного, предсмертного шепота. Она поняла все. Латона не просто хотела избавиться от соперницы. Она хотела развязать войну. Она хотела, чтобы Випсаний, ослепленный яростью и унижением, бросился мстить, возможно, надеясь, что братья убьют друг друга, и путь к власти для ее собственных дочерей будет расчищен.

— Он… поверил… — выдохнула Лидия. — Его гнев… он был страшен… Он стал… не собой… И я поняла… он полетит не возвращать… он полетит убивать…

Она замолчала, ее дыхание стало прерывистым.

— Я должна была… предупредить вас… госпожа… Должна была…

Ее глаза начали закрываться.

— Лидия, нет! Не смей! — Венетия осторожно потрясла ее за плечи. — Лидия!

Девушка открыла глаза в последний раз. Ее взгляд был ясным и полным той самой тихой, преданной любви, которую Венетия так и не научилась ценить.

— Я рада, что увидела вас, моя госпожа…

Она сделала последний, тихий вздох, и ее тело обмякло в руках Венетии.

Венетия сидела на холодном каменном полу в сыром подвале, обнимая безжизненное тело единственного человека, который был ей по-настоящему верен. Она смотрела в пустоту невидящими глазами. Ее мир, который, как ей казалось, уже был разрушен до основания, рухнул снова, погребая ее под новыми, еще более страшными обломками. Она была не просто пешкой. Она была оружием в руках Латоны, направленным на уничтожение всех, кто стоял у нее на пути.

Время остановилось. Венетия сидела на холодном, грязном полу, обнимая легкое, почти невесомое тело Лидии. Она не плакала. Слез больше не было, внутри осталась лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на умиротворенное, осунувшееся лицо девушки, на приоткрытые, уже не дышащие губы, и ее сознание отказывалось принять эту реальность.

Лидия. Ее верная, ее единственная Лидия мертва. Она прошла сотни миль через враждебные, ледяные горы, стерла ноги в кровь, умерла от истощения — и все это ради чего? Чтобы принести весть, которая уже ничего не могла изменить, и предупредить о буре, которая уже стояла на пороге.

Венетия поняла, что была чудовищно несправедлива к ней. Она видела в ней лишь удобную, преданную служанку, не замечая ее жертвенности, ее смелости, ее любви. И вот теперь, когда было слишком поздно, она осознала, кого потеряла. Не слугу, а единственного друга в этом мире монстров и интриганов.

Ее мир рушился. Не метафорически, не эмоционально. Он рушился на самом деле, прямо сейчас. Она была лишь пешкой в чудовищной игре Латоны. Ее побег, предательство — все это было ходом, который просчитала и использовала хитрая, терпеливая первая жена. Латона хотела уничтожить всех. И Лисистрата, и Випсания, и ее, Венетию, и ее еще не рожденного ребенка. Она хотела расчистить поле для своих дочерей, устроив кровавую бойню между братьями.

Венетия подняла голову и посмотрела на застывших в ужасе Аглаю и стражника. Они смотрели не на мертвое тело, а на нее. На жену, чье предательство навлекло на них всех смертельную опасность.

И в этот момент, в пропитанной смертью и отчаянием тишине, что-то изменилось.

Сначала один-единственный, низкий, гулкий удар, от которого, казалось, содрогнулся сам камень под ними. Он был не громким, но таким глубоким, что проник в самую грудь, заставив сердце замереть. Это был набатный колокол с самой высокой дозорной башни. В него не звонили уже много лет, со времен последней войны.

За первым ударом последовал второй. Потом третий. Частые, лихорадочные, панические удары, которые разрывали ночную тишину.

Колокола войны.

Аглая вскрикнула и зажала уши. Стражник выругался и бросился к лестнице, выхватывая на ходу меч. Дворец над ними проснулся. Послышался грохот сотен ног, лязг оружия, крики приказов, женский визг. Хаос, до этого скрытый, вырвался наружу.

Венетия медленно, очень осторожно, опустила голову Лидии на холодный пол и закрыла ей глаза.

«Прощай, моя верная девочка. Прости меня».

Она поднялась на ноги, опираясь о стену. Ее тело дрожало, но не от страха. Это была странная, холодная ярость. Ярость на Латону, на Лисистрата, на Випсания. На саму себя.

И тут, поверх оглушительного звона колоколов, с севера донесся другой звук, который она знала. Он давно снился ей в кошмарах. Звук, от которого стыла кровь в жилах и переставали петь птицы.

Долгий, протяжный, полный невыразимой ярости и смертельной боли рев золотого дракона.

Он был здесь. Он прилетел убивать.

Паника затопила дворец, превратив его в бурлящий котел ужаса. Слуги, спавшие в нижних помещениях, высыпали в коридоры, их лица были искажены страхом. Они метались, кричали, сталкивались друг с другом, не понимая, куда бежать. Рев золотого дракона, казалось, доносился отовсюду, он проникал сквозь толщу камня, отдаваясь в самом воздухе, в костях.

В этот хаос ворвались гвардейцы. Двое из них, узнав Венетию, подхватили ее под руки, вырывая из оцепенения.

— Сюда, госпожа! Быстрее! Повелитель приказал всем собраться в главном зале!

Она не сопротивлялась. Венетия позволила им тащить себя вверх по лестницам, сквозь обезумевшую толпу. Она двигалась, как кукла, ее глаза были пустыми. Тело Лидии осталось лежать там, внизу, в темноте, и эта мысль была единственной, что билась в ее сознании.

Главный тронный зал наполнился паникой. Придворные в наспех накинутых мантиях, растрепанные женщины — все собрались здесь, лица белые от ужаса. В центре, у подножия трона, стояла Моринья. От театральной жизнерадостности не осталось следа. Бледная не от страха, а от лютой ненависти, она смотрела на ворота, беззвучно шепча проклятия.

Ворвался Лисистрат, закованный в боевые доспехи из вороненой стали с алыми прожилками, похожими на лавовые вены. Меч в ножнах, рука на эфесе, лицо — маска ярости.

— Он один! — крикнул он, перекрывая гул толпы. — Разведка донесла: безумец прилетел один! Решил, что сможет взять замок в одиночку!

Голос гремел под сводами:

— Лучников на стены! Баллисты — зарядить! Всем безоружным — в катакомбы! Немедленно!

В этот миг дворец содрогнулся так, будто сама гора получила чудовищный толчок изнутри. С потолка посыпалась крошка, огромные люстры качнулись маятниками. Женщины закричали.

Венетия, отпущенная гвардейцами у колонны, повернулась к окну, выходящему на север.

Ночное небо озарилось не луной, а золотым огнем. Гигантская струя пламени ударила в дозорную башню. Камень, стоявший веками, потек. Расплавленный, как воск, он стекал по стене огненными реками, и башня медленно оседала, превращаясь в бесформенную светящуюся массу.

Зрелище было столь ужасающим и величественным, что зал замер, парализованный ужасным видением.

Первым очнулся Лисистрат.

— Он не будет штурмовать, — прорычал он. — Он просто сожжет нас, как крыс в норе.

Бросив на Венетию последний взгляд, полный ненависти и обвинения, он метнулся к выходу на боевые галереи.

— Я сам вырву его лживое золотое сердце!

Венетия увидела, как из-за другой башни вырвался алый дракон. Взмыв в небо черно-красной молнией, он бросился навстречу золотому силуэту, кружившему над замком и изрыгавшему огонь. Два солнца, золотое и алое, сошлись в предрассветном небе.

Битва богов началась.

Столкновение было подобно рождению сверхновой. Раздался оглушительный грохот, задрожала земля. Стекла в окнах лопнули, осыпав людей дождем осколков. Звук вырвал толпу из оцепенения. Люди бросились бежать.

— В укрытие! В катакомбы!

Голос Мориньи, резкий, как крик хищной птицы, перекрыл вопли. Искаженное страхом лицо — не за себя, за сына. Железная хватка на руке Венетии, ногти впиваются в кожу.

— Ты! Пойдешь со мной! — прошипела она с безумным огнем в глазах, таща невестку как ценный залог, который нельзя потерять.

Началась давка. Толпа хлынула к неприметной двери, ведущей в подземелья. Узкий проход не мог вместить всех. Люди толкались, падали, топтали упавших. Рвались шелка, хрустели драгоценности. Воздух пропитался едким запахом пота и животного ужаса.

Для Венетии спуск превратился в ад. Огромное тело мешало, не хватало воздуха, тяжесть давила на легкие. Живот с главной ценностью казался чудовищно уязвимым. Она пыталась прикрывать его руками, но поток нес ее вперед.

Сверху доносились звуки битвы — глухие удары и рваный скрежет когтей по чешуе. Дворец содрогался. С потолка сыпалась штукатурка. Где-то рядом с треском рухнул свод, погребая под собой тех, кто не успел; крики оборвались, утонув в грохоте.

Венетия спотыкалась, но рука Мориньи рывком поднимала ее, таща дальше. В полумраке факелов мелькали спины и искаженные ужасом лица.

Наконец показался вход в катакомбы — дыра в скале, пахнущая сыростью и вечной тьмой. Толпа хлынула вниз по скользким ступеням в спасительную утробу горы.

Поддерживаемая Мориньей и фрейлиной, Венетия начала спуск. Ребенок внутри замер, сжавшись в комок, словно тоже чувствовал смертельную опасность. Над головой продолжалась битва стихий, и она знала: кто бы ни победил, мир прежним не будет. Если она вообще выживет, чтобы увидеть его.

Они оказались в лабиринте низких туннелей. Холодный сырой воздух, запах мокрого камня. Редкие факелы выхватывали из мрака дрожащие островки света, где теснились перепуганные люди.

Давка прекратилась, сменившись ожиданием. Придворные дамы сидели на полу, суровые воины стояли у стен, дети плакали. Все слушали.

Теперь, под защитой толщи камня, они не видели битвы, но чувствовали ее. Весь мир для них сузился до звуков и вибраций.

Каждые несколько секунд земля под ногами содрогалась от глухих, мощных ударов. Это не походило на грохот обвала — это были тяжелые, упругие толчки, будто два гиганта бились над ними, и их тела с чудовищной силой врезались в скалу, на которой стоял дворец. От каждого удара по стенам катакомб пробегала дрожь, а с низкого потолка сыпалась каменная крошка, заставляя женщин вскрикивать и плотнее прижимать к себе детей.

А потом до них донесся рев. Он приходил через камень. Глухой, утробный, он, казалось, рождался в самых недрах горы. Это были голоса двух богов, полные ярости и боли. Иногда они сливались в один сплошной, оглушительный вой, от которого вибрировали зубы и, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.

Временами слышался другой звук. Высокий, раздирающий, похожий на скрежет гигантского металлического плуга, вспахивающего каменную почву. Венетия знала, что это когти одного дракона рвали чешую другого. От этого звука по коже пробегал мороз, он был более жутким, чем любой рев, потому что в нем слышалась сама агония.

Иногда сквозь узкие вентиляционные отдушины, уходившие куда-то вверх, просачивался запах. Гарь, озон и что-то еще — странный, сладковато-приторный запах паленой плоти и кипящей драконьей крови.

Венетия сидела, прислонившись к холодной влажной стене, обхватив руками огромный живот. Рядом, неподвижная как статуя, застыла Моринья. Она не плакала и не молилась. Она просто смотрела в темноту, сжимая рукоять кинжала на поясе так сильно, что побелели костяшки. Мать дракона была там, наверху, вместе со своим сыном, в каждом его ударе, в каждом крике.

Самыми страшными были вспышки. Иногда весь туннель на долю секунды озарялся неровным, пляшущим светом, пробивавшимся сквозь трещины в потолке. Временами это был чистый, ослепительный золотой свет, и тогда Моринья сжимала зубы, а в глазах ее вспыхивала ненависть. Но вдруг появлялся густой, багровый, кровавый свет, и тогда в глазах людей появлялась надежда.

Золото. Алый. Золото. Алый. Вспышки сменяли друг друга все быстрее, удары становились яростнее. Битва над головами достигала апогея. Люди сидели в утробе горы, как беспомощные свидетели апокалипсиса, и могли лишь слушать, как два бога рвут друг друга на части, решая судьбу их мира. И судьбу ребенка, что затаился во тьме чрева Венетии.

Время потеряло счет. Прошел час или, может быть, два. Люди в катакомбах погрузились в состояние апатичного, изматывающего ужаса. Дети перестали плакать, просто жались к матерям, зарывшись лицами в юбки. Мужчины молчали, вслушиваясь в звуки битвы, которая, казалось, будет длиться вечность.

Но вот что-то изменилось. Удары наверху стали реже, но каждый из них был сокрушительнее предыдущего. Рев стал хриплым, полным не только ярости, но и явной, смертельной боли. Казалось, схватка близится к кровавой развязке.

И тут раздался удар, непохожий на все предыдущие. Это не был глухой толчок или вибрация. Раздался оглушительный, раскалывающий мир на части грохот. Вся гора, казалось, содрогнулась до основания. С потолка катакомб дождем посыпались камни и пыль. Люди закричали в один голос, и крик этот был полон нового, окончательного ужаса.

Один из драконов — огромная, многотонная туша из плоти, костей и чешуи — рухнул прямо на крышу главного зала, под которым они и прятались.

Потолок катакомб не был рассчитан на такое.

Сначала послышался долгий, стонущий скрежет — звук камня, сдающегося под непомерной тяжестью. А затем Венетия увидела, как прямо над головами по низкому сводчатому потолку, словно черная молния, побежала трещина. За ней — вторая, третья. Они расползались, как паутина, с сухим щелкающим треском.

Паника, до этого глухая и сдавленная, взорвалась безумием. Люди вскочили, бросаясь в разные стороны, не разбирая дороги. Они падали, топтали друг друга, пытаясь убежать от неотвратимого. Узкие туннели мгновенно превратились в смертельную ловушку.

— Назад! Глубже в туннель! — закричала Моринья, и голос ее сорвался.

Она схватила Венетию за руку; лицо свекрови было маской ужаса. Она больше не думала о мести или троне. Она думала лишь о спасении — не себя, а сосуда, в котором находилась ее единственная надежда, ее внук. С нечеловеческой силой она потащила невестку прочь от центрального зала, в один из боковых, более узких проходов.

Они бежали, спотыкаясь в темноте, под крики людей. Сверху с оглушительным грохотом падали камни. Один из них, размером с голову, рухнул в дюйме от плеча Венетии, обдав ее каменной крошкой.

Она видела, как свод над главным залом, который они только что покинули, начал прогибаться. Огромные каменные плиты ломались, как сухие ветки.

— Быстрее! — кричала Моринья, таща ее за собой.

Венетию толкнули в спину. Кто-то из бегущих в панике придворных, не видя ничего перед собой. Она потеряла равновесие. Ноги подкосились, и она начала падать, увлекая за собой Моринью.

Прямо над ней, отколовшись от свода, медленно, почти лениво переворачиваясь в воздухе, летела огромная плоская каменная плита. Та самая, что всего несколько мгновений назад была частью потолка. Размером с кровать, она падала прямо на них.

Время растянулось. Венетия видела каждую трещинку на поверхности камня, видела, как с него сыплется пыль. Слышала отчаянный, оборвавшийся крик Мориньи где-то рядом. Она не успевала ни отползти, ни закричать.

Тело сработало на чистом инстинкте. Венетия не закрыла голову — она свернулась в клубок, насколько позволял огромный живот, и закрыла его руками. Она пыталась защитить не себя. Его.

Удар.

Боль.

И абсолютная тьма.

Пространство, время, звуки — все исчезло, собравшись в одну-единственную точку ослепительной белой боли, которая взорвалась в голове. Удар был не таким, как она ожидала. Не резким и сокрушительным, а глухим, давящим, будто на нее обрушилась вся гора. Девушка почувствовала, как что-то с чудовищной силой ударило по спине и плечам, вжимая в каменный пол. Воздух с хрипом вырвался из легких.

Венетия не сразу потеряла сознание. На несколько ужасных, бесконечных секунд она оставалась в сознании, погребенная заживо.

Над ней, на ней, вокруг нее была лишь тяжесть. Она не могла пошевелиться или вздохнуть. Чувствовала, как острые края камней впиваются в кожу, как вес обломков медленно, неумолимо выжимает остатки жизни.

Темнота была полной. Не просто отсутствие света, а нечто материальное, плотное, забивающееся в рот, в нос, в уши. И тишина. После оглушительного грохота обвала наступила мертвая, противоестественная тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом оседающих камней где-то наверху и слабым, далеким стоном кого-то из выживших, который быстро затих.

Венетия попыталась закричать, но из горла вырвался лишь тихий сиплый хрип. Легкие были сдавлены, в них не было воздуха для крика.

Она была жива, но в ловушке.

Инстинктивно попыталась пошевелить руками, проверить, защитила ли живот. Но не чувствовала рук. Не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, сокрушающей тяжести.

И в этот момент, в этой абсолютной тьме и тишине, Венетия почувствовала толчок изнутри. Резкий, сильный, полный паники. Ее ребенок был жив. Он бился в своей темной, тесной темнице, которая вот-вот могла стать его могилой.

Эта мысль — последняя ясная мысль, пронзившая угасающее сознание, — была страшнее самой смерти.

Венетия сделала последнюю, отчаянную попытку вздохнуть, но вместо воздуха рот наполнился пылью и крошкой.

Боль, до этого бывшая острой и локальной, начала разливаться по всему телу, становясь тупой и всеобъемлющей. Мир поплыл. Тьма за глазами начала сливаться с тьмой вокруг.

Последним, что она услышала, был не звук вибрации, прошедшей сквозь толщу камня. Далекий, затихающий, предсмертный рев одного из драконов.

Золотой? Или алый?

Она уже не знала. И это уже не имело значения.

Все погрузилось во тьму.